Илья Штемлер - Коммерсанты

Чингиз оставил телефонную трубку и вновь разжег потухшую папиросу. Люстра перевернутой елкой отдавала просторной комнате яркие к ночи огни своих шести ламп. Свет проникал повсюду, как воздух, казалось, свет пронзал даже ковер, за которым пряталась дырка от пули, пущенной в устрашение бывшего мужа Татьяны. Чингиз выменял пистолет в части, где когда-то служил, у знакомого сверхсрочника на джинсы и ношеные кроссовки. Тогда же он увез из Кингисеппа полевой бинокль и еще кое-какую военную мелочевку, с чего, и началась его фарцовая мутня. А мог бы увести танк или пушку, жаль, не было на них охотников, пристрелки на просторах страны тогда только начинались и ничего, кроме испуганного недоумения, не вызывали. Это сейчас, в конце 1989 года, можно было бы подумать о перепродаже оружия в расчете на нестыдный профит. Все чаще и чаще Чингиза занимала мысль, что нет преград для серьезного и богатого бизнеса. Что кажется на первый взгляд несбыточным и наивным, на поверку оказывалось не таким уж и несбыточным и наивным — надо только не терять уверенность и не бояться молвы, меньше задаваться мыслью, что думают окружающие. Они всегда — по мере твоего успеха — будут думать о тебе брезгливо вслух и со жгучей завистью про себя, такое уж человеческое гнильцо. Не надо их дразнить своим благополучием, кроме коротких минут утоления собственного тщеславия, никакого толку не будет. Вот и сегодня, при встрече с этим Мишей… Конечно, Миша сукин сын, но все можно было проделать тоньше, умнее. И Ашоту надо было оставить больший процент. Конечно, обратного хода нет, самое опасное выглядеть в бизнесе сентиментальным, но впредь надо думать. А главное — пожалуй, самое главное — не бросать слов на ветер, не болтать впустую. Мысль Чингиза вновь откатилась к хитрецам из «Катрана», к генеральному директору Женьке Нефедову. Наказать этих прощелыг примитивным мордобоем неинтересно, только что потешишь самолюбие. Надо наказание провернуть с пользой для «Кроны», а лучше с пользой для «Кроны-Куртаж», если Феликс согласится передать решение конфликта ему, Чингизу…

Из коридора послышался шорох, словно разворачивали рулон пергаментной бумаги, и через паузу донесся размеренный бой часов славного мастера Винтера. Один удар, второй, третий… Шесть часов! К семи Татьяна уйдет на работу в ресторан при гостинице «Мир», и можно будет посидеть, добить «банковский учет». Чингиз уже сдал зачет по этому предмету профессору Гулю, теперь предстоит экзамен. Интересно, выздоровеет ли профессор — на кафедре поговаривают, что он ложится на операцию и экзамен будет принимать доцент Суворов, полный мудак, фамилию позорит…

Последнее время Чингиз все увлеченней вникал в премудрости финансовой науки. Его ставили в пример на факультете, предлагали перевести на дневное отделение. Одно время он решил, наоборот, уйти в заочники, постараться как можно быстрей разделаться с институтом, сдать большинство экзаменов экстерном. Но с некоторых пор почувствовал почти физический кайф от занятий. Токи, что будоражили его каждодневными заботами, широко и свободно находили ответ в книгах, набранных в библиотеке института. Это увлечение как азартная шра. Феликс и Рафаил Дорман относились к его теоретизированию снисходительно. Их, закончивших холодильный институт, заботы Чингиза оставляли равнодушными. Если возникали проблемы, они заглядывали в книгу. Или звонили специалистам, консультировались. Может быть, и Чингиз так же поступал бы, имея навык, но он жил своими законами. И еще — родители! Мать в каждом письме требовала, чтобы Чингиз не бросал институт, не позорил семью, в которой все имели высшее образование. Что она скажет соседям?! Не получишь диплом — домой не возвращайся, на порог не пустим. Поначалу Чингиз смеялся над слабостями родителей, но постепенно их настойчивость «достала» Чингиза. Послушание родителям — краеугольный камень кавказского воспитания — генетически закладывалось детям на протяжении веков и было столь же непреложным, как законы мироздания. Законы эти ослабевали, когда дети покидали родину, а иной раз вроде бы и начисто исчезали. Но все равно след их оставался, вызывая у одних цинизм, как ответную реакцию, а у других — сентиментальную нежность и чувство вины. Были и третьи — к ним относился Чингиз — те, которые совмещали в себе и цинизм, и сентиментальную нежность…

Татьяна вернулась в комнату так же шумно и стремительно, в халате, застегнутом на все пуговицы.