Илья Штемлер - Коммерсанты

Дверной звонок, казалось, вспугнул гаммы. Они оборвали свой стремительный бег. После короткого лязга дверь отворилась. В проеме стоял молодой человек в черной шелковой полурукавке. Пухлый живот нависал над узким ремешком, который каким-то чудом удерживал брюки, в расстегнутом вороте вились колечки волос, словно грудь молодого человека покрывала каракулевая шкурка. Поодаль от него склонила набок голову девушка в пушистом домашнем халате. Белый шнур связывал на затылке ее светлые волосы в конский хвост.

— A-а… это Чингиз, — лицо девушки лучилось приветливостью. — Заходите, заходите… Мы вас ждем.

«Неужели это Наргиз, дочь дяди Курбана? — подумал Чингиз. — Моя двоюродная сестра. А это кто, ее муж?»

«Каракулевый» с непроницаемым лицом обошел Чингиза и запер дверь. В просторной прихожей, в углу, на низком табурете, сидел еще какой-то парень, по виду русский. Перед ним, на столике, пластались нарды, а в полусогнутой ладони нетерпеливо подрагивали белые кубики.

Чингиз снял пальто, повесил на крючок и последовал в комнату за девушкой.

— Вы меня не помните, я — Наргиз, дочь вашего дяди. — Голос девушки, низковатый и сильный, не очень вязался с ее нежной внешностью. — И, значит, я ваша двоюродная сестра, — Наргиз провела рукой по пышной спинке просторного кресла, казалось, кресло подманивало особым расположением и уютом.

Чингиз опустился в кресло, словно в упругую теплую пену. Огляделся. Он увидел пышные формы второго кресла, дивана и столика на резных узорных ножках. Сервант с множеством безделушек. В углу стоял небольшой рояль с ворохом нот…

Наргиз упала в кресло, закинула ногу на ногу и, запахнув на коленях халат, положила руки на подлокотники.

— А я вас помню. Много лет назад вы приходили к нам, еще в Ковенский переулок, — произнесла Наргиз. — И я долго потом допытывалась у родителей: где Чингиз, почему он перестал к нам ходить? Я была в вас немножечко влюблена.

— Ну? — засмеялся Чингиз. — Я и не знал, что у меня такая красивая сестра.

— А еще и талантливая, — подхватила Наргиз. — В Варшаве, на конкурсе имени Шопена, мне присвоили звание лауреата. Я учусь в консерватории, на третьем курсе. И подаю большие надежды, между прочим, — в карих глазах Наргиз мерцали огоньки веселья и любопытства, она была явно рада приходу Чингиза. — Я думала надеть какой-нибудь особый наряд, как-никак придет молодой человек, хоть и родственник, а потом решила остаться в домашнем, пусть родственник чувствует, что пришел к родным людям… А теперь расскажите о себе. Я знаю, вы занимаетесь бизнесом, это очень похвально, правда, я в этом ни фига не понимаю…

Наргиз озадачила Чингиза. Он все представлял по-другому — и этот дом, и обстановку…

— А кто эти люди? — Чингиз повел головой в сторону прихожей.

Наргиз закатила глаза к потолку и вздохнула:

— Папе кажется, что я кому-то нужна. И не только я, а все: я, мама, он сам. Такое, говорит, время, у меня серьезные дела, надо остерегаться. А чем он занимается, я понятия не имею. Целыми днями папа пропадает в своей компании.

— У папы своя компания? — перебил Чингиз.

— Да. Где-то на Лиговке. Акционерное общество «Градус». Что они там измеряют в этих градусах, я не знаю. Что-то покупают, что-то продают, куда-то уезжают-приезжают, иногда папы не бывает дома месяцами… А эти, — Наргиз покосилась в сторону прихожей, — эти как бы охрана… помощники.

— И пузатый?

— Пузатый, — засмеялась Наргиз. — Рашид? Он чемпион по карате был, пояс какой-то имеет.

— Я видел уже этот пояс, штаны держит еле-еле, — улыбнулся Чингиз.

— Нет-нет, что вы, — засмеялась Наргиз. — Особый пояс, знак большого мастерства. А Петя, тот, второй, так он вообще сквозь стену может пройти…

— И не заметить, — подхватил Чингиз. — А где дядя Курбан, где ваша мама?.. Марина, кажется?

— Мама куда-то ушла, а папа сейчас освободится, он просил меня вас занять. Хотите, я что-нибудь сыграю? — Наргиз поднялась из кресла и пошла к роялю.

Длинный халат, стянутый в талии, прятал ноги, проявляя резкий овал бедер. Волосы, с повязанным на затылке шнуром, падали на высокую спину, оттягивая назад маленькую голову. От всей ее ладной фигурки шли токи наивной и доверчивой нежности, что источает существо, которому незнакомы горести жизни.

Руки летали над клавиатурой, гоняя сильные и дерзкие звуки. Местами звуки стихали до шепота. И этот переход заманивал, заставляя Чингиза слушать музыку с любопытством и волнением. Почему он столько лет чувствовал себя в Ленинграде одиноким, какая кошка пробежала между ним и дядей, помешала ему быть своим в этом теплом, уютном доме?