Джей Парини - Путь Беньямина

Жара и сырость в поезде сводили с ума, и Беньямин вынужден был всю дорогу до Марселя простоять в тамбуре у туалета. Три мучительных дня он бродил в поисках места, где можно было бы остановиться, а ночевал в парках, положив голову на портфель. (Сумку он сдал в камеру хранения на вокзале – таскать ее с собой он был бы не в силах. Портфель – другое дело, в нем ведь лежит рукопись. Оставлять его без присмотра было бы слишком рискованно.) Боль в груди, немного отступившая в целительном воздухе Лурда, в Марселе вернулась с еще большей силой, и ему часто приходилось стоять минут по двадцать, не двигаясь, застыв от боли, нитями спускавшейся по рукам к кончикам пальцев.

Было бы легче, если бы удалось найти сносное место для ночлега, но, похоже, сейчас это было невозможно. Без защиты от непогоды, с трудом волоча ноги от одной случайной постели к другой, он думал, что может так и умереть в Марселе, городе, похожем на «глаз» урагана: странно освещенном, грубовато безмятежном, где время от времени налетающие вихри напоминали ему о том, что повсюду, кроме этого места, война. На улицах попадалось много людей в форме: это были осколки рассеявшейся французской армии, увильнувшие от службы участники Иностранного легиона, военные полицейские на шумных, мощных мотоциклах. Иногда через город проезжали целые колонны военных машин, будто наугад искали: где же война? Над головой пролетали неповоротливые грузовые самолеты и учебные бипланы. Но сам пожар войны пока не дошел до этого уголка земли.

В свою третью марсельскую ночь, когда хлынул черный ливень, Беньямин вынужден был укрыться под мостом из песчаника рядом с беззубой старушкой. Зигзагообразная молния вспорола траву рядом с мостом, зарокотал гром. Старушка вдруг всхлипнула.

– Мадам, вы боитесь грома? – спросил он, беря ее за руку.

– Я не хочу умирать, – проговорила она.

– Сколько вам лет?

– Семьдесят три, – ответила она.

– Ну, вы не старая, – сказал он. – У меня бабушка до восьмидесяти семи дожила.

Его тон успокоил ее, хотя то, что он сказал, в обычных обстоятельствах вряд ли звучало бы слишком утешительно. Но она была благодарна ему за внимание и спросила, не останется ли он с ней на ближайшие дни. Он, конечно, вежливо отказался, объяснив, что ему нужно как можно скорее постараться найти койку на корабле.

– Видите ли, – сказал он, – я еврей.

Она, задумавшись, медленно кивнула, потом заговорила:

– Тогда вам нужно уезжать. Тут не место для евреев. – К его изумлению, она достала из мятой сумки, служившей ей подушкой, немного денег. – Это все, что у меня есть, – сказала она. – Но вы должны это взять, сударь.

Он улыбнулся и взял ее за руку.

– На билет до Кубы у меня хватает, – сказал он. – Но спасибо вам, мадам. Вы очень добры.

Следующим утром он совершенно случайно встретил на улице Ганса Фиттко. Они не виделись с тех пор, как его отпустили из лагеря в Невере.

Фиттко узнал его первым и воскликнул:

– Доктор Беньямин, какой сюрприз! У вас все хорошо?

– Вряд ли сейчас у кого-то все хорошо, – ответил он. – Но всегда приятно увидеть знакомое лицо.

Ганс угостил его чашкой кофе в ближайшем баре и написал на клочке бумаги адрес Лизы в Пор-Вандре.

– Поезжай к ней, – сказал он. – Она поможет тебе покинуть Францию.

Беньямин объяснил, что ждет визу.

– Но это же безумие, – ответил Фиттко. – Визы ты не дождешься. Да и места на корабле не достать. – Он зажег сигарету и глубоко затянулся, как будто пил через соломинку. – Ты куришь?

– Да, – сказал Беньямин, беря сигарету.

Он курил впервые за несколько дней, и это наполнило его надеждой. Пока можно выкурить еще одну сигарету, конец света не настал.

– Куда бы ты поехал, если бы смог?

– У меня друзья в Нью-Йорке, – сказал Беньямин. – Но мне позарез нужна койка на корабле, не важно куда.

– Марсельский порт вот-вот закроют.

Ганс рассказывал о том, как плохи дела кругом; Беньямин слушал, и на душе у него становилось все тревожнее. С каждым днем будущее для каждого из них выглядело все более мрачным. Где-нибудь через неделю Ганс и сам собирался покинуть Марсель.

– Выбраться можно только через Пиренеи, – подытожил он.

Беньямин поблагодарил Ганса за кофе, за сигарету и хорошую компанию, а больше всего – за адрес Лизы, которая была сейчас на юге Франции.

Во второй половине того же дня он увидел в кафе за столиком на тротуаре Фрица Френкеля. В двадцатые годы доктор Френкель был знаменит в Берлине. Значительную часть прошлого десятилетия он провел в Париже и был в почете у эмигрантов, жаждавших попасть на прием к этому выдающемуся специалисту по нервным болезням. Беньямин сам один раз ходил на консультацию к доктору Френкелю по настоянию Доры.