Джей Парини - Путь Беньямина

Мне хотелось, чтобы она знала о том, как давно – пусть не о том, как близко, – мы были знакомы. Невозможно объяснить, какой глубокой может быть такая дружба. Это не поддается описанию.

– Ах Первой мировой, – проговорила она. – Мой отец был на той войне. – Она пустилась в длинные и скучные воспоминания о своем отце, который был мелким чиновником в Ницце. Потом спросила меня о Беньямине: – Он ведь был писателем? Знаменитый, наверное?

Я сказал ей, что его произведения не очень известны, но я ими восхищаюсь.

– Однажды его значение будет признано, – сказал я. – Его философские взгляды…

Я не мог продолжать в таком духе и замолчал.

– Стоит прочесть что-нибудь из его книг? – спросила она.

– Книга только одна, трактат о немецкой драме, – пояснил я. – Она очень трудно читается. Есть еще сборник эссе и фрагментов. Захватывающих, но написанных не по правилам.

Меня так и подмывало поразглагольствовать о жизни и творчестве Беньямина, но смысла в этом, похоже, не было. Стоя здесь, у его могилы, я понял: потерянного не вернешь. Мадам Руис слушала меня из любезности. Я был всего лишь одним из ее постояльцев. Чем дольше я пробуду в Портбоу, оплакивая своего друга, тем больше денег потрачу в ее гостинице.

Хоть я и проделал такой дальний путь, мне не хотелось долго оставаться у могилы Беньямина. Незачем было предаваться чувству вины, охватившему меня там, под ним не было никакой почвы. В конце концов, не я был виноват в его смерти. Беньямина убил Гитлер – и Карл Маркс. Его убили Ася Лацис, никогда по-настоящему не любившая его, и, да, его жена Дора, так и не понявшая, как нужно его любить. Вне всякого сомнения, его убил Ангел истории, которому он так и не смог угодить. Вполне очевидно, что его убило Время, которое часто, дразня вас, ожидает за кулисами, но в конечном счете всегда выходит на сцену, решительно заявляя авторские права на все, что было прежде, на каждый старательно исполненный шаг и каждое вздрагивание, мигание глаз, на каждую с чувством произнесенную строку и каждый случайный жест.

Я все думаю об этом его эссе, трудных для понимания, но пробуждающих мысль «Тезисах о философии истории». Беньямин писал: «Мессианский мир – это мир всесторонней и целостной непосредственности. Только в нем возможна всеобщая история». Эти слова, написанные в те зловещие дни, когда гитлеровские войска переходили через государственные границы Франции, запечатлелись в памяти необыкновенным белым светом. «Это должна быть не написанная история, – продолжал Беньямин, – а история, празднично воплощаемая. Этот праздник очищен от всякой торжественности. Он не знает праздничных гимнов. Его язык – цельная проза, разбившая оковы письма и понятная всем людям».

Им, как и мной, владел миф о Вавилоне. Толстые стены непонимания растут вокруг каждого из нас, тех, кто хоть сколько-нибудь претендует на то, чтобы именоваться человеком, и обращаться друг к другу мы можем лишь посредством грубых знаков и абстрактных жестов, на языках уникальных и слишком личных, чтобы их можно было понимать. Об этом часто и прекрасно говорится в книге «Зоар» [120] «Зоар» (Зогар, Зохар – «Сияние»), или «Сефер ха-Зоар» («Сефер ха-Зогар» – «Книга сияния») – литературный памятник на арамейском языке, мистико-аллегорический комментарий к Пятикнижию Моисея, главный источник каббалистического учения. .

«Однажды смешение языков закончится, – писал Беньямин. – И вместе с этим придет конец рассказыванию историй, которое будет поглощено одной всеобъемлющей прозой».

– Профессор, все хорошо? – почти прокричала мне в лицо мадам Руис. – Вас что-то грызет.

Я покачал головой. Нет, у меня не было все хорошо. Вальтер Беньямин мертв, а слова его, подобно множеству спор, развеяны черными ветрами, пронизывавшими Европу в 1940 году. Нет, со мной не все хорошо и никогда больше не будет совсем хорошо. Если только его слова, которые сейчас невидимы, вдруг не упадут в благоприятную почву, не найдут питательную среду, не пустят корни и, подрагивая, не заживут полной жизнью.

В словах этих – истина, а истину невозможно убить, хоть часто ее и приходится маскировать, искусно прятать там, куда никто не потрудится заглянуть.

Перед вами художественное произведение. Поэтому оно не претендует на такое соответствие действительности, которого ожидают от литературоведческих работ или обычного жизнеописания. Тем не менее я строго придерживался фактов биографии Вальтера Беньямина: имена, даты и географические названия мной не искажались, а описание событий в романе в целом не расходится с тем, что имело место на самом деле.