Джей Парини - Путь Беньямина

– Что об этом говорят твои друзья? – спросил я Беньямина. – Они считают, что Селин не хотел никого обидеть?

– Они говорят: «Это же всего лишь шутка».

– Вальтер, ты тоже считаешь, что это шутка?

Беньямин покачал головой. Какие уж тут шутки. Над этим никогда нельзя будет шутить. Trahison des clercs [118] Название книги («Предательство интеллектуалов», 1927 г.) французского писателя, философа и публициста Жюльена Бенда. – Примеч. перев. , приведшее к сожжению миллионов людей в лагерях, только начиналось.

Тот вечер мы провели в малоизвестном кафе на Левом берегу со вздорной родственницей Беньямина Ханной Арендт и еще более утомительным Генрихом Блюхером [119] Генрих Фридрих Эрнст Блюхер (1899–1970) – немецко-американский философ, космополит-интеллектуал, преподаватель. Состоял в браке (третьем) с Ханной Арендт. , будущим мужем Ханны. Арендт была весьма обеспокоена сталинскими показательными процессами и произносила длинные речи в их осуждение.

– Сталин – чудовище! – восклицала она, привлекая к нам внимание других посетителей.

Беньямин отвечал ей:

– Ханна, ты сгущаешь краски. Это в твоем духе.

Блюхер на это сказал:

– Вальтер, не можешь же ты защищать то, что происходит в России!

– В Советском Союзе осуществляется смелый эксперимент, – заявил Беньямин. – Эксперимент этот, может быть, не удался… C этим я соглашусь.

Я рассмеялся:

– Ты меня поражаешь, Вальтер. Как ты можешь называть это неудавшимся экспериментом?

Я считал сталинский режим образцом варварства.

– Да, это печально, – сказал Беньямин. – То, что начиналось как благородная попытка сделать жизнь лучше… провалилось. – Повисло тяжелое молчание, потом он продолжил: – Капитализм в конечном счете обречен. Слишком большое внимание уделяется получению сиюминутной выгоды. Это скверная экономика, и это плохо для людей. – Он хрустнул костяшками пальцев и добавил: – Мир превратится в сверкающую кучу мусора, а потом полетит в тартарары.

Арендт с презрением относилась к такой позиции, одновременно все-таки проявляя к Беньямину большое уважение. На самом деле она преклонялась перед ним. Это было видно по ее глазам.

И я перед ним преклонялся, несмотря на его раздражающее упрямство и привычку цепляться за какую-нибудь обветшалую идеологию. Он страдал навязчивым желанием многих интеллектуалов исправить мир с помощью каких-нибудь особых разумных усилий, но человеческий ум не способен исправить мир. Когда его не сдерживают сострадание, смирение и глубокий скепсис по отношению к собственной зрелости, он может только разрушать.

– Он был замечательным человеком, – сказала мадам Руис.

Она согласилась показать мне его, как она выразилась, «настоящую могилу».

Накануне вечером служитель кладбища Пабло провел меня по усыпанной гравием дорожке к безымянной могиле. По его словам, он сам похоронил Беньямина именно в этом месте, а сержант Консуэло, местный полицейский, лично наблюдал за похоронами. Не знаю почему, но я ему не поверил. Он избегал смотреть мне в глаза – так делают лжецы.

– Пабло нельзя верить, – сказала мадам Руис. – На него никогда нельзя положиться, как и на них всех.

Она отвела меня к другой могиле, но и та была безымянной.

– Это точно она. Я была на похоронах. Было очень трогательно. В небе не было ни облачка, и рядом, прямо у плиты, села чайка.

Она тоже лгала. Чайка никому бы не запомнилась. Чайки тут были повсюду, на каждом надгробном камне. Но я решил, что это не важно. Он был где-то здесь, на этом кладбище, а место это удивительное, одно из самых красивых, какие мне доводилось видеть. По склону горы плывут вниз благоуханные ароматы – смесь цветочных запахов, чуть отдающая мхом и мятой. Кладбищенская рощица нависает над обрывом, падающим в Средиземное море, а лужайка похожа на ковер-самолет, парящий в льдисто-голубом воздухе. Гробы аккуратно спрятаны в каменных стенах, которые, кажется, бросают вызов земному притяжению.

Мадам Руис несомненно была неглупой, развитой женщиной, пусть и не заслуживающей доверия. По всей видимости, она сделала все, что могла, чтобы предотвратить трагедию, но это оказалось невозможным. Беньямин по каким-то своим соображениям решил, что лучше было покончить с собой в тот день, десять лет назад, чем продолжать путь в Испанию и Португалию с фрау Гурланд и ее сыном.

– Вы хорошо его знали, профессор? – спросила она.

– Мы впервые встретились в Берлине перед войной – Первой мировой, – сказал я.