Джей Парини - Путь Беньямина

Книгам Хосе предпочитал мосты и плотины, электрические системы и сложные механизмы. Он собирался когда-нибудь начать изучать инженерное искусство, чтобы узнать, как все в мире взаимосвязано и как передается энергия. Материя была для него величайшей тайной. Хотя все есть химия, сложность материального мира непостижима. Если изменить всего один маленький атом его тела, он уже не будет самим собой, Хосе Гурландом. Он будет другим человеком – может быть, остающимся в ловушке все тех же обстоятельств, но все равно другим, и поэтому сможет реагировать на эти обстоятельства совсем по-другому.

Поезд начал поворачивать, и Хосе очнулся от своих грез.

– Мама, можно я возьму немного хлеба? – попросил он.

Он произнес это по-французски, и Хенни испугалась. Но господин продолжал читать свою газету и дымить сигарой, переворачивая страницы и бормоча что-нибудь одобрительное или презрительно фыркая и приподнимая брови. Она отломила от маленькой буханки кусочек хлеба и отрезала полоску желтого, похожего на воск, сыра.

– Вот, возьми, – сказала она, – но этим придется ограничиться.

Хосе принялся за еду. Полный господин посматривал на него поверх газеты, едва сдерживая улыбку.

К концу дня поезд подъехал к вокзалу Торральбы – до Мадрида нужно было ехать дальше на юг. Когда они приближались к станции, Хенни заметила, что у путей скопилось несколько серо-коричневых военных автомобилей, и у нее от страха по спине поползли мурашки. Испанская армия всегда внушала ей ужас. Больше десятка солдат в черных беретах выстроились на платформе, некоторые – c винтовками наперевес. Офицер выкрикивал неслышные ей команды, грозно показывая на их поезд.

Хосе усердно намазывал сыр на хлеб и не видел солдат. Он что-то напевал себе под нос и, как ребенок, не замечал, что это получается у него довольно громко.

Господин в костюме в узкую белую полоску отложил газету, встал и опустил окно, чтобы выглянуть на улицу. Увидев, что впереди солдаты садятся в поезд, он повернулся к фрау Гурланд:

– Живо, мадам. Вам нужно сойти с поезда.

У Хенни Гурланд взлетели брови.

– Документы у вас, я полагаю, сомнительные? – спросил этот господин.

Она пристально посмотрела на него, стараясь ничем себя не выдать. У нее свело живот, и единственное, чего ей хотелось, – оказаться подальше от этого страшного места, от войны, от этой опасности, чтобы Хосе был цел, невредим и счастлив.

– Я скажу им, что ехал в этом купе один, – сказал их попутчик. – От Барселоны здесь, кроме меня, больше никого не было. Понимаете?

У фрау Гурланд закружилась голова. Можно ли верить этому человеку? А вдруг он говорит это, чтобы напугать ее? Чтобы доставить ей еще больше неприятностей?

– Делайте, как я говорю, – сказал он требовательным тоном.

В его глазах она увидела искреннее, неподдельное участие.

– Я очень вам благодарна, сударь.

Из соседнего вагона послышались крики, захлопали двери.

– Пожалуйста, не благодарите меня, – сказал он. – Уходите!

Фрау Гурланд и Хосе вышли из купе. В коридоре пока никого не было. Голоса в соседнем вагоне звучали все громче. Они спрыгнули с поезда и затерялись в толпе зевак.

Хосе крепко держал мать за руку.

– Что происходит? – спросил он. – Это нацисты?

– Вряд ли, – сказала она. – Это солдаты Франко. Но лучше не рисковать. Гестапо повсюду. Пока нам везет.

– Кто этот человек, в поезде?

– Не знаю.

Они стояли, спрятавшись за толпой, и смотрели. Раздался свисток, оставляя за собой слабое эхо, закрутились колеса. Поезд медленно исчезал за поворотом, а над платформой повисло облако золы.

– Солдаты остались в поезде, – сказал Хосе. – Ищут кого-то.

Мать согласилась:

– И это экспресс. По расписанию он не должен был здесь останавливаться.

– Мы тут застрянем?

Фрау Гурланд покачала головой:

– Поездов идет много, это точно. Все дороги ведут в Мадрид.

Она предложила поискать кафе. Они нашли вокзальную закусочную и сели в углу зала, наполненного синим дымом сигарет и громкими испанскими голосами.

– Хочешь еще сыра? – спросила фрау Гурланд.

Хосе протянул руку: он готов был поглотить любое количество еды – так неутолима была тупая боль у него в желудке, пустота, которую он носил в себе уже несколько месяцев.

– Ешь медленно, – сказала мать. – Так будет лучше.

Вдруг в глубине его глаз полыхнул огонек, рот у него приоткрылся. Он стал тереть руки, как будто замерз.

– Что случилось, дорогой? Что-то не так?