Джей Парини - Путь Беньямина

У Хосе чуть шевелились губы, но он не находил слов.

Мать встала, нависнув над ним:

– Что с тобой, Хосе?

– Портфель! – шепотом произнес он.

Хенни Гурланд почувствовала, как руки у нее превращаются в лед.

– Мы должны найти его! – громко сказал Хосе, вставая.

– Пожалуйста, сиди, – сказала мать: в их сторону смотрели.

Они ведь в бегах, и момент не самый подходящий, чтобы привлекать к себе внимание.

Увидев, как она переполошилась, Хосе сел. Он ударил кулаком о ладонь и, морщась, стиснул его. Ему хотелось колотить по столу, кричать, швырнуть через зал солонку.

– Все хорошо, – сказала мать.

– Нет, не хорошо, – возразил он. – Как ты можешь так говорить?

– Ты ничего не мог бы сделать.

– Я забыл этот чертов портфель в поезде!

– Ты же не нарочно, – успокаивала она его. – Мы торопились. Вот-вот вошли бы солдаты.

– Ну и что, – сказал он.

– Дорогой, пожалуйста, не нужно…

– Мы должны его найти! – перебил он ее.

Его глаза наполнились горячими слезами гнева на самого себя.

– Конечно, – сказала она, стараясь держать умиротворяющий тон. – Спросим в Мадриде у носильщиков. Этот добрый господин найдет, как правильно поступить.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Но как бы то ни было, в портфеле есть адрес. Если мы его не найдем, то он отправит его тому человеку в Нью-Йорке. Я уверена.

Она сама удивилась тому, с какой уверенностью говорила, ведь на самом деле она так не думала. В сложившихся обстоятельствах счастьем будет, если к наступлению ночи они доберутся до Фуэнтес-де-Оньоро и границы с Португалией.

Хосе гневно, обиженно смотрел на мать. Ее заверения ничего для него не значили. Он положил руки на мраморную столешницу и рассматривал свои длинные пальцы и грязные ногти, тонкую паутину голубых жилок под кожей. Руки как будто существовали отдельно от него, Хосе Гурланда, жили своей жизнью, и он чувствовал, что не властен над ними.

Фрау Гурланд потянулась к нему над столом, чтобы коснуться этих рук:

– Доктор Беньямин хотел, чтобы мы добрались до Португалии.

Хосе помотал головой, без стеснения дав волю слезам. Ему не важно было, что говорит мать, что думают другие люди. Эта рукопись так много значила для Беньямина: ведь в ней, наверное, содержится все, о чем он когда-либо думал, сплав прожитого им человеческого опыта. Он вспомнил, как Беньямин просил фрау Фиттко взять рукопись, а его самого оставить там, в Пиренеях, висящим над пропастью. И он не шутил. «Она важнее, чем я», – сказал тогда Беньямин. Важнее жизни.

А он ее потерял.

– Не вини себя, Хосе, – сказала Хенни Гурланд. – Ты же знаешь: он бы понял.

Хосе поднял глаза, вспоминая, как Беньямин вдруг неловко протянул к нему руку и привлек его к себе. Хосе как будто почувствовал сейчас его присутствие, прикосновение грубой шерсти его пиджака к щеке, крупных пальцев, массирующих ему шею. Он слышал его низкий, гортанный голос, ни на чей не похожий, с ему одному присущими интонациями. «В мире царит тьма, – говорил он. – Здесь всегда что-то не так. Но у нас – у тебя и у меня, Хосе, – есть небольшая надежда, возможность. Если мы очень, очень постараемся, то сможем представить себе, что значит жить хорошо. Мы можем придумать, как мало-помалу исправить положение».

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Рассказывают, что как-то вечером в субботу, священный день отдохновения, в дальней хасидской деревне собрались у камелька на захудалом постоялом дворе несколько евреев. Все они были местные, кроме одного – никто не знал, кто он. По всей видимости, он был бедняк, оборванец. Он тихо сидел на корточках, упершись руками в пол, в темном дальнем углу комнаты.

Говорили о разном. Кто-то предложил, чтобы каждый сказал, о чем он попросил бы, если бы могло исполниться одно-единственное его желание. Один хотел денег, другому нужен был порядочный зять, третий мечтал о новеньком столярном верстаке и блестящих инструментах. Все говорили по очереди, а когда закончили, один лишь нищий ничего не сказал.

Его, понятное дело, подначивали, и наконец он сказал с неохотой:

– Я хотел бы быть могущественным королем большой, сильной страны. Тогда, однажды ночью, когда я спал бы у себя во дворце, враг вторгся бы в мое королевство, и к рассвету его конница вошла бы в мой замок, а стража не стала бы ее останавливать. Когда бы я проснулся от глубокого сна, у меня не было бы времени, чтобы одеться, и мне пришлось бы бежать в ночной рубашке. День и ночь спасаясь бегством по горам, по долам, сквозь леса, я в конце концов попал бы вот сюда, на этот жалкий постоялый двор, и прямо сейчас сидел бы здесь, в этом углу на корточках. Вот мое желание.