Джей Парини - Путь Беньямина

Поезд впечатлял своим интерьером: голубая обивка и тисненая кожа на стенах каждого купе. Над головами пассажиров красовались незажженные лампы для чтения в форме тюльпанов. К стене под широким чистым окном был прислонен сложенный столик.

Тучный господин бросил взгляд на фрау Гурланд, как бы удостоверяясь в том, что она действительно вошла. Его пышная плоть – белая, одутловатая – напоминала тело запеленутого младенца, а крупные суставы пальцев утопали в коже, как вмятины в тесте. Выглаженный с паром костюм, до блеска начищенные туфли да еще цветочный запах одеколона свидетельствовали о достатке, если не о знатности. «Адвокат или коммерсант какой-нибудь; может быть, политик», – предположила Хенни Гурланд.

Он попыхивал толстой красноватой сигарой и сосредоточенно читал газету, время от времени кривя лицо. Новости ему явно не нравились. Но один раз он вдруг разразился пронзительным смехом, напугав Хосе, и тот, чтобы успокоиться, посмотрел на мать. Над блестящей лысой головой испанца висел дым, и вскоре в купе стало нечем дышать. Фрау Гурланд закашлялась, но возмущаться не стала: в их обстоятельствах это было бы неразумно.

В какой-то момент их сосед повернулся к Хосе, глядя на него с любопытством, и вроде бы уже хотел спросить его о чем-то, но передумал. Хенни Гурланд старалась не встречаться с ним взглядом, боясь привлечь лишнее внимание. Меньше всего ей хотелось, чтобы с ней заговорили. Это могло быть опасно. А вдруг он инспектор полиции или государственный чиновник?

Поезд медленно отъезжал от станции, огибая город, который фрау Гурланд хорошо помнила по временам гражданской войны: его широкие проспекты, ряды лип, игрушечные трамваи, булочные и кабачки. Эти картины проносились за большим окном купе, они больше походили на воспоминания, чем на реальность. И она почувствовала некоторое облегчение, когда городские пейзажи сменились густыми лесами, коротко стриженными деревнями и лугами, веером раскинувшимися в окне.

Примерно через час после отхода поезда пришел с проверкой билетов низкорослый проводник с ухоженной бородой. Он без всякого выражения на лице окинул взглядом Гурландов и на таком гортанном испанском попросил их предъявить билеты, что фрау Гурланд растерялась.

– Вы испанцы? – поинтересовался он.

Она лишь кивнула, протягивая два билета.

Проводник не стал рассматривать билеты внимательно. И с разговорами приставать не стал – к ее большому облегчению. По-испански она говорила сравнительно неплохо (все-таки она несколько лет прожила с мужем в Барселоне), но акцент и нетвердое знание грамматики выдали бы ее.

– Спасибо, señora , – сказал проводник, возвращая ей билеты.

Фрау Гурланд едва заметно улыбнулась и, отвернувшись, устремила взгляд в окно.

Когда проводник вышел, их сосед по купе бросил газету.

– Испанцы, говорите? – спросил он и улыбнулся.

Обнажившиеся зубы – донельзя белые, но неровные – были словно марионетки, вышедшие на сцену, чтобы показать небольшое импровизированное представление.

Фрау Гурланд, поколебавшись, сказала:

– Мой муж – испанец.

– Ага, а вы, наверное, колумбийка?

– Нет.

– У вас такое произношение… Оно напомнило мне одну женщину из Колумбии, с которой я когда-то был знаком.

Хосе, встревожившись, выпрямился: что этому человеку нужно от его матери? Сам он слишком плохо знал испанский, чтобы понять, о чем они говорят, но мать казалась невозмутимой, и он успокоился.

– Значит, вам нравится Испания? – продолжал сосед.

Фрау Гурланд заерзала на сиденье.

– Не бойтесь меня, – сказал он. – Простите, если мои вопросы неприятны вам. Я не желаю вам зла.

Хенни непонятно было, чего он хочет, но она поверила ему на слово. В выражении его лица была какая-то приветливая доброта, и его голос убедил ее. То, что он не желает им зла, казалось правдоподобным.

Она извинилась за свою неразговорчивость:

– Мы с сыном очень устали. Едем уже несколько дней.

– Я понимаю, – сказал он, снова углубляясь в чтение газеты.

Хосе наконец расслабился, зажав портфель Беньямина между лодыжками и вспомнив неприятного на вид человека, который помог им в Марселе. Он накормил их, хотя, по всей видимости, был совсем не богат. В тот же вечер он вызвался проводить их до испанской границы и представить Лизе Фиттко. Без него (и без нее) они бы почти наверняка все еще были во Франции, и, скорее всего, в лапах у нацистов.

Глубокие знания Беньямина произвели на Хосе большое впечатление: Беньямин, кажется, знал даже больше, чем отец Хосе. Сможет ли он сам когда-нибудь знать столько же? Он ведь прочел не так уж много книг. Особенно он недоумевал, зачем нужны романы: какой смысл читать книгу, в которой с самого начала объявляется, что вся она вымысел? Зачем выдумывать истории, когда жизнь каждый день преподносит что-нибудь куда более захватывающее, чем любой сочинитель? Адольф Гитлер уж точно превзошел любое воображение. (Гитлер уставился на него с обратной стороны газеты, которую читал испанец, глаза фюрера были как дырки, прорезанные в странице.)