Джей Парини - Путь Беньямина

Беньямин сделал знак рукой – или только подумал об этом. Кое-что он уловил, и ему было жаль этого человека. Шолем ли это? Разве жена Шолема осталась в Германии? Вряд ли.

– Нам нужно в Иерусалим – всем нам, – прошептал Беньямин.

Профессор Лотт, кажется, понял.

– Иерусалим! – сказал он.

Беньямин кивнул, во всяком случае попытался, и вспомнил каббалистический текст, присланный Шолемом из Иерусалима всего несколько месяцев назад: «Когда внимаешь голосу Бога во всем, становишься в полной мере человеком. Обычно ум скрывает Божественное, заставляя верить, что существует отдельная сила, вызывающая к бытию все мысленные образы и голоса. Но это ошибочное представление. Слушая голос Бога везде и всюду, постигаешь Вечное. Оно становится твоим умом, течет сквозь него. К тебе приходит откровение».

Он слушал настороженно, как собака в ночь полнолуния. Будучи на все сто процентов человеком, он открывал для себя Божественное.

Как тонка перегородка, отделяющая живых от мертвых, думал он, беззвучно произнося слова. Тесно прижатый к ней, он почти проникал взглядом сквозь этот полупрозрачный барьер, перед ним как будто уже начинали представать бледные фигуры и тени по ту ее сторону: скоро они обретут лица, черты, свои неповторимые особенности.

Профессор Лотт закрыл глаза, вспоминая ту ночь, когда много лет назад в Берлине, окруженный своими четырьмя детьми, дома умирал его отец, торговец шелками. Они просидели с ним всю долгую холодную ночь до самого конца. Когда он наступил, все встали, поцеловали друг друга, и всех в комнате охватила какая-то странная радость. Они знали, что с этого момента навсегда собственная жизнь каждого из них утончилась, стала рельефнее, острее, осязаемее.

Беньямин попытался произнести имя своего друга: Шолем. Какое красивое имя, подумал он. С друзьями ему, несомненно, повезло. Так много великодушных созданий оказываются в тяжелую минуту рядом с ним – значит, исправление происходит. Тиккун олам.

– Не беспокойтесь, Вальтер, – сказал профессор Лотт, наклоняясь над самым лицом Беньямина. – Я обо всем позабочусь.

Беньямин услышал его, но ему незачем было беспокоиться. Слушать, воспринимать – вот что сейчас было важнее всего. Где-то звучала неземная музыка, виделись цвета за пределами известного ему физического спектра. Он не ожидал, что перед смертью будет так спокоен, так счастлив. Он не знал, что все свершится так стремительно.

– Гурланды ушли, – сообщил профессор Лотт, бросая слова, как семена, в мягкий суглинок подсознания Беньямина.

Тот поднял взгляд, увидел перед собой Альфонса Лотта, и по его телу разлилось тепло, как будто он лег в ванну. Ему хотелось говорить громко и четко, сказать профессору Лотту, что труд исправления бесконечен, его никогда не завершить. Так много нужно было сказать, и так мало слов было в его распоряжении.

– Тиккун олам, – прошептал он. – Исправление мира. Тиккун олам.

Профессор Лотт услышал эти странные слоги, но не понял, что они значат. С благоговением и почтением он смотрел, как Беньямин постепенно погружается в неподвижность и тишину. Через некоторое время он нерешительно приложил ухо к его груди, протянул руку к шее, потом к запястью, нащупывая пульс. Наконец, с чувством непостижимой утраты, он подтянул простыни к обвисшему подбородку, поправил шерстяные одеяла и на цыпочках вернулся в свой номер. Больше он ничего для него сделать уже не мог. Вальтер Беньямин умер.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Человек, слушающий рассказ, находится в обществе рассказчика; даже тот, кто читает рассказ вслух, вступает в такое общение. Читатель же романа более уединен, чем любой другой читатель. В своем одиночестве читатель романа набрасывается на его содержание куда ревностнее. Он готов полностью присвоить, как бы проглотить его. И в самом деле, он разрушает и поглощает предложенное ему повествование, как огонь пожирает дрова в камине. Интрига, пронизывающая хороший роман, сродни тяге, раздувающей пламя и заставляющей его плясать веселее.

– Поесть чего-нибудь нет? – спросил Хосе.

– На остановке что-нибудь достану. Дождешься?

Хосе кивнул, полный решимости вести себя как можно лучше. Мать не виновата в том, что они оказались здесь, что они в бегах, что им нечего есть. В голове у него стучало, солнце нестерпимо жгло, врываясь в вагон сквозь грязное окно. Небо за окном было словно выскоблено, как бывает после сильной грозы: синéе синего, без единого облачка. Это было совершенное утро.