Джей Парини - Путь Беньямина

– Я хочу остаться с ним. Мы должны помочь ему!

– Ты не понимаешь. Он не захотел бы, чтобы мы оставались.

Мальчик всхлипнул. Он стоял – слишком взрослый, слишком высокий, чтобы плакать, – и рыдал как дитя. Мать прижалась щекой к его груди, и он положил руки ей на плечи.

Наконец вмешался профессор Лотт.

– Вам нужно срочно идти, – сказал он, – пока не поздно. Я позабочусь о докторе Беньямине, не беспокойтесь.

– Вы так добры, сударь, – сказал Беньямин, пытаясь сесть прямо.

Живой взгляд профессора Лотта напомнил ему Шолема, и это успокоило его. То был признак ума и уверенности в себе.

– Лежите тихо, – твердо сказал Лотт.

Он крепко держал Беньямина за руку, словно мать больного, напуганного ребенка.

– Думаете, я не должен был этого делать?

Лотт колебался. На полу в номере Беньямина валялась пустая бутылка из-под морфия, и он удивлялся, что тот вообще еще способен говорить.

– Понимаете, я не смог бы идти дальше. Мое сердце…

Но дело было не только в сердце. Дело было в самом мире. Он больше не хотел следовать с ним вместе по его жестокому пути.

В юности он так верил в здравый смысл и хорошее образование. В вымышленном ими университете Мури [108] Мури – город и округ в Швейцарии (см. с. 126). они с Шолемом жадно хватали каждую частицу сведений о мире, попадавшуюся им, поглощая знания, как воздух и воду. Они радостно и без конца питались Платоном и Кантом, Фреге [109] Готлоб Фреге (1848–1925) – немецкий логик, математик и философ; один из основоположников современной символической логики. , Гёте, Гейне. Кафка сидел на плече каждого из них со своей подходящей случаю мрачной музыкой, как покрытая сажей ворона, а в лесах звучал темный смех Карла Краузе [110] Карл Христиан Фридрих Краузе (1781–1832) – немецкий философ; пытался совместить монотеистические идеи с пантеистическим, а также с эмпирическим пониманием мира. .

У Беньямина было столько любимых книг: это касалось и самих текстов, и их переплетов, обложек, бумаги. Драгоценные тома переезжали с ним из одного дома в другой, из страны в страну, но все они исчезли в печальной неразберихе трудов и дней, и теперь единственной вечностью, которую мог представить себе Беньямин, была вечность текста, мир, в котором никогда не перестают читать, когда последнее слово становится первым, и так до бесконечности – финальный лабиринт.

– Реальность как текст, как заметки на полях, – сам себе пробормотал Беньямин.

Сейчас он был в полном сознании, хоть и не мог внятно говорить с профессором Лоттом – на самом деле он вообще едва ворочал языком. Он как будто плыл в темноте, и ему, как в планетарии, виделся безбрежный свод небес. Над ним сияли светящиеся тела, наполнявшие его жизнь: Дора и Штефан, их отчетливые образы неотвратимо поднимались и опускались на горизонте, как Марс и Венера. Была там и Ася – солнце, вокруг которого вращались преданные планеты. И Юла, и Беатрис, и другие – огни, воспламенявшие его сердце. И Шолем, который так дорог ему и так сложен, губительно себялюбив, но который любит его. И Брехт – он так же сложен и тоже любит его. И все они убеждены в том, что их путь – единственно верный.

Столько знакомых лиц, думал Беньямин. А небо было усыпано звездами.

– Вальтер, вы слышите меня?

– Да, – четко произнес Беньямин.

– Как вы себя чувствуете?

– Как умирающий. – На его лице на миг появилась вымученная улыбка. – А в остальном – не так уж плохо.

– Вальтер, вы верите в Бога?

– Нет, – сказал Беньямин, закрывая глаза. – Видите ли, я много лет пытался объяснить это Ему. Он меня не слушает.

Профессор Лотт наклонился к нему:

– Что вы сказали?

Беньямин устало приподнял веки:

– Герхард, я знал…

– Герхард?

– Значит, ты нашел меня…

Профессор Лотт пытался понять, кто такой Герхард.

– Вальтер, вы не боитесь?

– Боюсь?

Беньямин тихо, про себя засмеялся.

– Иерусалим, – сказал он. – Да, если ты настаиваешь, я приеду.

Он слышал себя, но чувствовал какую-то странную отделенность от своих слов. Как будто кто-то говорил его голосом в соседней комнате, за тонкой стеной. Он почти понимал, что говорится, но не до конца.

– Вальтер, с кем я могу связаться?

Беньямин пристально смотрел на доброго профессора. Тот говорил с ним медленно и громко, как с младенцем, только начинающим осваивать язык. Некоторые слова он старался произносить особенно отчетливо.

– Расскажи Доре… моей жене, – сказал Беньямин.