Джей Парини - Путь Беньямина

Как и до этого, хромая и тяжело дыша, он подошел к сержанту. Руки его дрожали. Он передал полицейскому перевязанные веревкой ужасно выцветшие документы голубого и розового цвета. Сержант Консуэло, сидя за столом, принялся изучать их при слабом свете свисавшей с потолка лампочки без абажура. Мне было очень неудобно, но где сейчас возьмешь деньги на нормальное обустройство гостиницы? А этот номер у меня совсем пришел в негодность.

– Гражданином какой страны он является? – поинтересовался сержант, принимая бюрократический тон.

На такой тон часто переходил мой отец, когда ему звонили по телефону подчиненные.

Доктор Беньямин, видимо, понял вопрос.

– Я гражданин Франции, – сказал он. – Видите ли, у меня квартира в Париже. Адрес действителен. Мы живем там с сестрой. – Он порылся в кармане и вынул читательский билет Национальной библиотеки. – Я занимаюсь исследованиями, пишу книгу. В Париже я живу уже много лет.

– Он ведь немец? – спросил сержант, глядя на меня.

– Вы немец? – спросила я.

– Я считаю себя французом, – ответил он. – Так я решил. Страну, откуда я родом, я больше не признаю своей. – Он высморкался в белый носовой платок. – Я отрекся от Германии.

– Он еврей, – сказал Рубио.

Сержант бросил на помощника сердитый взгляд. Не по чину ему было отпускать замечания.

Но доктор Беньямин понял и кивнул.

Сержант пригладил пальцами лоснящиеся волосы. Он чувствовал себя явно неловко.

– К сожалению, по испанским законам этот человек считается sans nationalité .

Он стал объяснять мне, что лицам без гражданства и правильно оформленной визы теперь не разрешается въезд в Испанию. И ничего не остается, кроме как передать его утром пограничникам – «конечно, после того, как он позавтракает».

Когда я пересказала это доктору Беньямину, кровь отлила от его лица, и оно стало мертвенно-бледным, как у привидения. Он, пошатываясь, отошел от нас.

– Рубио останется здесь на ночь. Утром он проводит этого человека в участок.

Фактически доктор Беньямин оказался под домашним арестом – он, видимо, это понял.

– Пограничники – люди ответственные, – сказала я. – Вам не нужно их бояться.

– Они убийцы, – сказал доктор Беньямин.

Сержант лишь грустно усмехнулся. Что еще ему оставалось?

– Где остальные? – спросил он.

– Номер фрау Гурланд с сыном – по той стороне коридора. Я вас отведу.

Консуэло потер руки, как будто ему было нехорошо.

– Спокойной ночи, доктор Беньямин, – сказала я.

Доктор Беньямин снова поклонился. Он был удивительно спокоен, даже полон достоинства. Но было видно: он сделал вывод, что его долгий путь вдруг самым плачевным образом прервался. Когда мы уходили, он стоял посередине комнаты – маленький, съежившийся, один из самых одиноких людей, которых мне приходилось когда-либо видеть.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Поведать обо всем рассказчику разрешает смерть. Это у нее он заимствует свою власть.

Хосе вытянул шею, оглядывая комнату:

– Мама, что случилось?

– Ничего, дорогой. Спи, спи.

– Где-то разговаривали.

– Да нет. Это просто гроза, ставни хлопают.

Полицейские ушли час назад, и, хотя ей теперь было уже не заснуть, она надеялась, что Хосе, может быть, все-таки отдохнет. Бедный мальчик очень устал. До сих пор он стойко все переносил, но тут достиг своего предела, она понимала это.

Его отец гордился бы им, подумала она. Все знали, каким выносливым был Аркадий Гурланд: усталость его не брала, он не беспокоился о том, когда сможет в следующий раз поесть. «Если ничего невозможно сделать, я лягу спать, а когда будет еда, буду есть», – говорил он.

От раскатов грома вся комната дрожала, молния при каждом его ударе превращала ставни в решетку из света. Дождь обрушивался на стены и крышу, то набирая, то теряя силу.

«Аркадий», – прошептала сама себе Хенни Гурланд, вызывая его отважный дух. Все, что у нее теперь было, – это Хосе, в котором она узнавала отголоски образа своего мужа: в том, как он наклонял голову перед тем, как ответить на вопрос, в его ухмылках и сдерживаемых смешках. Он по-отцовски запрокидывал голову на ветру, а во сне подтягивал коленки к подбородку.

В дверь постучали.

– Фрау Гурланд, пожалуйста! Откройте!

Голос, звучавший сквозь дубовую панель, казался бесплотным, но знакомым.

Сначала ее мышцы просто отказывались повиноваться мозгу. Перед этим она наконец позволила себе расслабиться и начала погружаться в глубокий, безысходный транс, который предшествует настоящему сну.