Джей Парини - Путь Беньямина

– Мама сказала, что вы вонючий.

Беньямина задело это обвинение.

– Про меня сказала? Что я… вонючий?

– Вы и ваши друзья. Вы что, перелезали через горы в этой одежде? Она так сказала. Знаете, это глупо. Нужно в приличной одежде ходить.

Беньямин чуть не утратил дар речи:

– Ну да, мы шли по непроходимым местам.

У Сюзанны вдруг впали щеки, стали похожи на чернослив.

– Выметались бы вы все отсюда, – сказала она.

Беньямин в смятении смотрел, как она вприпрыжку бежит по усыпанной гравием дорожке в сторону гостиницы. У нее были такие прелестные, роскошные волосы и такие потрясающие глаза. Когда вырастет, станет красавицей из тех, что одним-единственным взглядом лишают прохожих покоя на весь день. Много дней его жизни было погублено такими женщинами.

Беньямин был в ужасе, услышав, что от него пахнет, и поднялся к себе в номер, чтобы принять ванну. Он немного задержался в дверях холла, где ели Гурланды, и стал подниматься по лестнице. Он чувствовал неимоверную усталость, сил не оставалось даже на то, чтобы поесть.

Он лежал в ванне, поливая струйкой горячей воды расшибленное колено, – теперь оно было зеленовато-синего цвета. Вдруг всплыли воспоминания: по каким-то необъяснимым причинам сильный запах дезинфицирующего средства вызвал в памяти череду образов. Каждое лето они семьей выезжали из берлинской квартиры в «дом с бабочками и травой», как всегда называл его отец, – в Потсдам, Нойбабельсберг, а лучше всего было на озере Грибниц. Ему особенно нравилось бывать у этого озера, с его прозрачной, изумрудно-зеленой водой и ивами, опустившими в мелководье свои длинные косы. В центре озера находилась утыканная сосенками полоска земли – Павлиний остров, названный так в честь обитавших там птиц, где Беньямина постигло первое в его жизни большое разочарование. Ему очень хотелось увидеть павлинов, и отец, наняв лодку, повез Вальтера, Георга и Дору посмотреть их. «Даже если они улетят, ты найдешь в траве их перья», – уверял Эмиль. Они прочесали остров в надежде хоть краем глаза увидеть этих славных птиц, но не нашли ни павлинов, ни перьев в траве. Когда Беньямин выразил свое недовольство, отец резко ответил ему: «Никогда не нужно ничего ожидать! От этого одни несчастья!»

С тех пор он научился жить без ожиданий. Даже сейчас, когда горизонт был на удивление чистым, он не смел надеяться, что ему удастся добраться до Нью-Йорка. Тем не менее он вспомнил, как берлинский знакомый рассказывал ему об университетах Америки и о том, как они нуждаются в преподавателях. Им будто бы позарез нужны гуманитарии с докторской степенью, полученной в Германии, и жалованье предлагается немалое. Он записал себе несколько названий: Нью-Йоркский университет, Городской колледж Нью-Йорка, Колорадский и Делавэрский университеты. Он разошлет письма во все эти места из Лиссабона, если когда-нибудь попадет туда, и предложит им свой курс лекций о развитии французской культуры в девятнадцатом веке. В поезде из Марселя в Пор-Вандр он исписал блокнот возможными темами курсов. Почти без подготовки он мог бы читать лекции о Гёте, Прусте, Кафке, Бодлере и еще десятке авторов. Мог бы преподавать философию, историю Германии, культурную политику. Ведь какой-нибудь университет обязательно должен взять на работу такого человека?

Особенно после того, как опубликуют его книгу о парижских пассажах. А позже ему, может быть, даже захочется уехать обратно в Париж. Или, наверное, лучше в Берлин. Несомненно, вернуться в родной город зрелым человеком, человеком культуры, многого в жизни достигшим, было бы весьма приятно. Отец его не раз заявлял: «Вальтер, ты никогда ни в чем не добьешься успеха. Ты слишком нерешителен». Если он станет профессором в Берлине, то это будет ответом на все, что ему когда-либо говорил отец. Он встанет над могилой Эмиля и спокойно, без обиды, скажет: «Значит, я нерешительный, папа? Так ты говорил?»

Сейчас бы он все отдал за одно свежее утро в Берлине в начале мая, когда цветы осыпались из каменных горшков вдоль дорожки к крытому рынку, где он так любил бывать в детстве. Тут одни навязчиво продавали, а другие не могли удержаться от покупок, царила атмосфера управляемого помешательства, манившая его войти через большие деревянные двери, с силой летавшие взад-вперед. Оказавшись в рыночном зале, он, словно невольник перед хозяином, взирал на торговок, этих высоких жриц Цереры, стоявших за своими ларями и предлагавших купить всевозможные съестные припасы: плоды полей и садов, дичь, угрожающе висевшую на крюках: из пустых глаз этих птиц и зверей глядела вечность. Пол из плит был всегда скользким от рыбной слизи, на нем валялись ошметки салата-латука и банановая кожура, и Беньямин, как сейчас, видел маленького горбуна со шлангом, смывавшего грязь, – его красная шапка то подпрыгивала вверх, то ныряла вниз.