Джей Парини - Путь Беньямина

Беньямин просиял:

– И еще в несколько. Некоторое время я зарабатывал на жизнь как внештатный критик. Заработок ненадежный при самом лучшем раскладе.

Лотт рассказал, что был профессором в Брюсселе и сам немного писал. Его статьи выходили в нескольких известных бельгийских газетах, правда не в последние пятнадцать лет.

Они сидели рядом и говорили о книгах. Профессор Лотт, как и Беньямин, обожал Сименона, но читал и Пруста. Наконец-то Беньямин нашел человека, разделявшего его интерес к литературе и миру идей. Как утомительно было ему находиться среди людей, которых не интересовало то, чем жил он: приходилось притворяться, что он неравнодушен к тому, что наводило на него смертную скуку. С тех пор как он покинул Париж, ему так не хватало настоящего собеседника.

– А что вы сейчас читаете, профессор Лотт? – спросил он, всем телом подавшись вперед и приподняв брови. – Уже и не помню, когда я в последний раз пролистывал книги в магазине.

Беньямин пожелал профессору Лотту спокойной ночи и, медленно преодолевая ступеньки, пошел к себе наверх, спать. Колено по-прежнему не сгибалось, и ему приходилось отдыхать на каждой лестничной площадке. Когда он наконец добрался до своего номера, его грудь пронзила страшная боль, как будто сзади в грудную клетку ударили молотом. Он лицом вперед повалился на пол и некоторое время лежал, не в состоянии дышать, уткнувшись носом в замызганную коричневую пеньку коврика. Он попытался позвать Хенни Гурланд, чей номер был прямо напротив через коридор, но не смог издать ни звука. Наконец ему удалось перевернуться на спину.

«Я умираю, – сказал он себе. – Это конец, а мне не грустно».

Прошло полчаса, в груди отпустило, и вскоре он смог сесть, а потом и встать. Он ощупывал свое тело, как слепой руками читает стихи, написанные шрифтом Брайля. Он действительно здесь, жив, в своем теле. И боль прошла. Он чувствовал облегчение оттого, что кончилась эта мука, и в то же время был разочарован этим чудесным избавлением. Он был готов и даже вполне желал умереть. Казалось, пришел конец, и его это нисколько не печалило и не страшило. Он был даже почти рад.

Он долго влезал в ночную рубашку, забирался в постель, сидел, прислонившись спиной к дубовой спинке кровати, уставившись перед собой и размеренно дыша, и слушал, как гулко тикают старые часы на комоде. Между звуками, мнилось, простирается целая вечность: время до и после жизни, сияние по обе стороны этого темного коридора, сквозь который он пробирается вот уже почти полстолетия.

С потолка, изуродованного посередине зияющей дырой, время от времени сыпалась штукатурка: мелкие мучнистые кусочки падали на подушку и ему на лицо. Он назвал это про себя испанским снегом и мысленно усмехнулся. Он до сих пор испытывал удовлетворение оттого, что не было ни печали, ни сожаления, когда он упал на пол; смерть казалась милостивой, неким забытьем тела. Она – не конец, а начало. Плоть просто забывает о своем повседневном, полном горестей существовании, а душа отлетает и обретает где-то новую жизнь, попадает в реальное царство по ту сторону скорбей и пустячных неудобств, по ту сторону добра и зла, как говорил Ницше. Сейчас он рад был бы встретить все, что бы его ни ожидало: бесконечность, о которой столь много сказано, чистую абстракцию небес. Там он и его Возлюбленная, Ася Лацис, будут держать друг друга за руки – во веки веков.

Он поднял взгляд и в таинственном сиянии увидел, конечно же, лицо Аси, а не Юлы. Время совершило свой отбор.

Слышно было, как над заливом прокатился гром, по окну застучал мелкий дождь. С моря налетел порывистый ветер, проникая сквозь стены «Фонды Франки», как через решето. В номере было холодно. «Как жаль, что не затопили камин», – подумал Беньямин. Когда он вечером попросил об этом, мадам Руис лишь вздернула брови и резко вышла из комнаты. В приличных испанских гостиницах, видимо, не принято просить о таком. Желание согреться считается чем-то недостойным.

В доме на Неттельбекштрассе морозными зимними вечерами камин пылал в каждой комнате, а по утрам, перед самым рассветом, в спальню Беньямина проскальзывал кто-нибудь из прислуги, чтобы зажечь огонь. Пламя преображало высокий потолок, и Беньямин медленно просыпался, ожидая, когда комната впитает и начнет отдавать тепло. В дни, когда нужно было идти в школу и приходилось вставать до того, как комната толком прогреется, он выскакивал из постели и быстро одевался, ежась так близко к огню, что жгло голени. Но это была хорошая боль, боль богатых.