Джей Парини - Путь Беньямина

Воспоминания плотными мраморными глыбами навалились ему на грудь, пришло на ум знаменитое высказывание Брехта: «Начинайте с плохого нового, а не с хорошего старого».

Он поймал себя на том, что скучает по Брехту, его лукавству и бесподобному самомнению. Тот последний день, проведенный у него в Дании два года назад, – жаркий летний день, когда небо было пронзительно-голубым, – стал идеальной кодой их дружбы. После обеда Беньямин сидел до самого вечера в саду под плакучей березой за чтением «Капитала», который до этого несколько раз бросал. От солнца его защищала белая шляпа с обвисшими полями.

Брехт подошел к нему с чашкой чаю и сказал:

– А, Маркс! Это ведь уже старье. Его никто нынче не читает – и меньше всего марксисты.

– Я предпочитаю не читать книги, когда они в моде, – ответил Беньямин. – В этом есть что-то унизительное.

Брехт сплюнул в траву.

– Ты совершенно прав, Вальтер. Когда все восхищаются какой-нибудь книгой, мне бывает приятно подержать ее в руках, может быть, понюхать страницы. Но я ни за что не буду ее читать. До тех пор, пока не умрет автор – или его слава.

Накануне вечером Брехт показал Беньямину новое стихотворение под названием «Обращение крестьянина к своему волу». В нем косвенно говорилось о Сталине, хотя Беньямину трудно было понять отношение друга к этому правителю-злодею, пораженному манией величия. Очевидно было, что Брехт не поддерживает диктатора, но и не выступает однозначно против него, – видимо, он подстраховывался.

Беньямин, как и хозяин дома, все еще не терял фантастической надежды на то, что из мирового социализма может выйти что-нибудь путное, но не мог простить Сталину преступлений, совершенных в предыдущее десятилетие. Миллионы людей были убиты, замучены или брошены в тюрьмы. Сообщения о недавних показательных процессах в Москве и чистках среди интеллигенции удручающе подействовали на Беньямина и большинство западных социалистов. Что еще хуже, не было никаких известий от Аси, которая до сих пор жила в Москве. Он боялся, что случилось самое страшное, хоть ему и была невыносима сама мысль о том, что ее уже нет в живых.

То, как Кремль, по всей видимости, относился к литературе, одинаково тревожило и Беньямина, и Брехта. У Брехта, как всегда, и тут была своя теория.

– Писатели доставляют красным неудобство, – как-то сказал он. – От настоящего художественного творчества их воротит. Ведь оно зыбко, непредсказуемо. Невозможно заранее знать, где вдруг что-нибудь вылезет или как отреагируют люди. А сами они не хотят ничего творить. Боже упаси! Им нужны их аппаратные игры.

Беньямин перевел разговор на близкую ему тему – романы Гёте, но, когда посреди обсуждения он настойчиво потребовал ответа на один из вопросов, Брехт стушевался и сказал:

– Прости, Вальтер, но я читал только «Избирательное сродство».

Беньямину удалось скрыть изумление. Брехт всегда знал понемногу обо всем и редко признавал пробелы в своих знаниях. При этом он обожал обнаруживать такие пробелы у других.

– «Избирательное сродство», конечно, прекрасный роман, – продолжал Брехт, не удержавшись от того, чтобы высказать свое мнение. – И это удивительно, учитывая, что Гёте написал его в молодости.

– В шестьдесят лет, – сказал Беньямин с ноткой превосходства в голосе. – Для Гёте это, может быть, и молодость, ведь он прожил больше восьмидесяти. Но тогда выходит, что я еще из пеленок не вышел.

Брехт фыркнул:

– Ты надо мной издеваешься, Вальтер. Ну и молодец. – Он сложил руки, подняв локти, словно крылья. – Мне нравится, что в этом романе Гёте нет ни следа мещанства. А ведь даже лучшие из немцев – ужасные мещане.

– Роман ведь был плохо принят.

– Я не знал, но это и неудивительно. Я даже рад это узнать. Немцы – отвратительный народ. Неправда, что нельзя судить обо всех немцах по Адольфу Гитлеру. Боюсь, он вполне типичен. Все мои учителя в аугсбургской гимназии были похожи на Гитлера.

– А как же ты сам, Бертольт? Ты же немец!

Брехт выгнул спину, и солнечный свет образовал вокруг его головы белый круг.

– Позволь, Вальтер, кое в чем тебе признаться. Все ужасное в моих произведениях – от немецкости. И не удивляйся! Во всем, что я делаю, много действительно ужасного. Ты и сам это знаешь! – Беньямин попытался возразить, но Брехт взмахом руки остановил его. – Немцев делает несносными их узколобая самоуверенность. Нигде, кроме немецкой земли, не существовало ничего подобного нашим свободным имперским городам. Лион никогда не был свободным городом; независимые города эпохи Возрождения были городами-государствами, но это было совсем другое. Они знали, что такое сообщество. Немцы этого слова не понимают.