Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Поехали! — заводит на пляже мотоцикл Володя. — Быстрее, Тимур!

Тимур с трудом надевает мокрую рубашку, пытается застегнуть вырванные с мясом пуговицы, у него ничего не получается. Потом хочет надеть брюки, машет рукой и бросает сзади на багажник мотоцикла.

— Лели-и-ик! — заводит мотоцикл Дрын и по косе подъезжает к другу. — Поехали, ну че ты разлегся как этот?..

Тот лежит вниз головой, положив ее на руки.

— Лелик, — говорит Дрын. — Хватит кукситься, поехали. Слышь, ну ладно, извини меня!

Лелик не двигается. Пляж становится мокрым, скоро по нему начинает сверху от леса идти вода.

— Ну извини меня, слышь? Поехали… А то по лесу не проедем, затопит низины, слышь? Ну ты как хочешь, а я поехал… С ребятами…

— Давай, давай! — машет рукой Володя, подъезжая к лесу. За ним выруливает Тимур.

Дрын свешивается с мотоцикла, протягивает руку и хочет тронуть друга, но передумывает, отдергивает руку и тупо смотрит ему в спину.

— Ну ладно… Как хочешь… Лежи себе здесь… Хлюпик.

Разверзлись небеса! Начинается настоящий летний ливень с молнией и грозой! Становится темно, как ночью. Волны воды опускаются на пляж, поднимая над ним желтые смерчи песка. Гремит гром, молния в секунду освещает мост, огромную рыбу, вывернувшуюся на фарватере: удар хвостом, еще удар, молния словно засвечивает бурлящую пену на воде, бык посередине реки, Лелика, лежащего в песке, и Филипыча, упавшего на краю своего песочного города. Город разрушен. Вода размывает остатки его, просачиваясь под Филипыча, подмывая прижатые телом еще сухие его дом и дом Оленьки. И еще улицу, по которой они собирались ходить друг к другу в гости. Дождь несется дальше над пляжем, водой, лесом — дальше, дальше, к городу. И вот уже словно громадный перст вывалил из-за излучины реки и метнулся в воду, в песок. Это смерч! Он всасывает в себя листья, песок, легкие палки и мусор и возносит всю эту муть и грязь выше моста, к фиолетовым небесам. Смерч, смерч! С воем ударился в мост, в будку солдата, от страха присевшего в будке, и шарахнулся вдоль насыпи железной дороги — к городу. Вскоре он настигает в лесу женщину, что прилепилась к стволу огромного вяза и, прижав к себе девочку, плачет. Он настигает трех мотоциклистов, что несутся, пробуксовывая в низинах, в грязи, настигает всякого: вдоль реки, на пляже, в лесу, в городе. И грозно тычет в город, свистит, шипит огромной змеей, вставшей на хвост.

Гремит гром, раскатываясь далеко, на многие десятки километров, напоминая, предупреждая людей о серьезном и важном.

— Вставай, — говорит Лелик, стоя над Филипычем. — Поехали.

Мотоцикл наполовину лежит в воде, наполовину на берегу. Филипыч лежит без движения, потом садится, смотрит в мутную воду, которая несется перед глазами вниз, под мост. Лелик садится рядом. Тоже смотрит в воду. По воде несутся листья, трава, пена. У противоположного обрывистого берега в омуте закрутило огромное бревно. Они смотрят на это бревно.

Стрижи летают над водой, далеко в лесу стучит дятел. Солдат выходит из своей будки. Он немного вздремнул под шум дождя. Тело его затекло, он приседает, машет руками, разминая члены.

«Хорошо!» — думает солдат, оглядывая умытую землю.

— Ха-ра-шо-о-о-о-о-о-о! — кричит он во всю силу своих легких, выпятив грудь колесом.

«О-о-о-о-о-о-о-о!» — бьется эхо между мокрыми фермами моста.

Приезжала Юля обыкновенно поздно ночью, но Алик ее никогда не встречал. Так повелось, что работал он по ночам, а она приезжала и мешала. Ему это не нравилось. Он запрещал ей ездить в электричках позже десяти вечера, но она его не слушала. Раньше ей было приятно тихо войти и смотреть, как он, сидя к двери спиной, курит, глядя в окно, за которым железнодорожные пути освещаются тусклым светом лампочек и фонарей. Юле непонятно было, как она целый вечер и ночь будет находиться в Райцентре, когда он здесь, на Узловой. Что для нее эти два с половиной часа в электричке?! Каких-то два с половиной часа! А если удастся успеть на скорый поезд, то на полчаса меньше. И какая ей разница, что там за окном — день или ночь! Главное, что впереди у них вместе целых два дня и три ночи: приезжала она в пятницу вечером, а уезжала в понедельник утром.

Хуже всего было зимой. Они с Аликом купили ей шубу, а зимних сапог найти не смогли. Вернее, их было много, сапог, но каких! Юля не могла носить уродливые вещи. Найти красивые стоило трудов. Как-то осенью, в один из ее приездов, они случайно зашли в комиссионный магазин, и там стояли желто-бордовые сапоги по последней моде. Они сразу же Алику понравились, а она отказалась их примерять. И осталась на целую зиму без сапог. Это вечное ее чувство независимости! Она никогда не позволяла ему делать ей дорогие подарки. Она всегда знала, что заработанных денег ему хватает едва-едва. Квитанции полученных переводов от мамы лежали в его столе внушительной стопочкой, перетянутые черной резинкой. Он утверждал, что отдаст деньги все сразу, как только заработает опять же сразу и непременно много. Она никогда не брала у него денег. Это ее чувство максимализма! Каждый раз, если ей казалось, что что-то не так, переубедить ее было невозможно. Принципиальность и честность ее были непогрешимыми. До смешного, до глупого непогрешимы, считал Алик. Поэтому и только поэтому она попала в Райцентр. В то время когда перед распределением все рвали и метали, пытаясь правдами и неправдами зацепиться на Узловой, она ничего не делала. И не потому, что была тупа и ленива. Наоборот. У нее был хороший диплом. Устроиться по своей специальности «конструирование и проектирование тканей» на Узловой, на фабрике, в каком-нибудь КБ, она могла без особых трудов. Для этого ей надо было сделать прописку. И все упиралось в это «сделать». Юля не хотела ничего «делать». Для всех на факультете так и осталось навсегда загадкой, как с таким дипломом и с такими внешними данными можно согласиться на какую-то занюханную фабрику в Райцентре. Что она хотела этим доказать? Кому и зачем?! Но она уехала и вот уже третий год работает там, приезжает на Узловую в пятницу поздно вечером и уезжает в понедельник утром, первой электричкой. И опаздывает на работу каждый понедельник, на час, а то и больше. И остается позже всех вечером, опять же на этот час, и делает то, что должна была сделать утром. Ей идут навстречу, входят в ее положение.