Ну вот, допустим, скажут мне потом: зачем ты, такой хороший, ходил тут, водку жрал и огурцами закусывал? По какой такой милости тебе прощение положено? Нет, родимый, скажут мне, а принимай-ка по полной, на всю нашу небесную катушку, вот тогда и посмотрим, чего ты стоил.
А я им в ответ: так вот же и доказательства, и оправдания. Вот он я маленький, не грешил, книжки читал, да и вообще, мальчик-паинька. А вот он я постарше — ну, за девками, правда, ухлёстывал, ну так дело молодое, понять-то можно. Ну а что водку пил, так это ведь русскому человеку завсегда полагалось.
Э-э-э, нет, ответят мне. Ты нам тут зубы не заговаривай. Знаем мы о тебе, голубчик, всё. Что ты делал, что кому говорил, что думал. Знаем даже такое, чего ты сам о себе не знаешь. И чтобы пыл твой поубавить малость, сейчас мы тебе кое-что на ушко прошепчем.
И поднесут свои ангельские губы к уху моему, и прошепчут мне всего одно-два слова, да таких, в которых вся многовековая мудрость человеческая, да сила неимоверная, такая, которой, как Гумилёв писал, когда-то города разрушали и горы двигали. И станет мне от этих слов так нехорошо, так муторно и паскудно, что упаду я тогда на колени, всю свою раздолбайскую жизнь припомню и заголошу, завою по-волчьи, да так, что сам себе волком покажусь. И не от страха, заметьте, а от мук и терзаний совести. Ну и от стыда конечно. Вот такие вам доказательства и оправдания. А вы говорите.
Нет уж, тут не оправдания с доказательствами нужны, нет, это делу не поможет. Тут по-другому действовать надо, так, чтобы сразу, в один момент всё определилось и решилось. Тут другая философия нужна, не наша, может быть, не человеческая, а какая-то другая, более совершенная. Чтобы там, в высях горних, сразу всё поняли. И простили. Или не простили, но не так строго судили и наказывали.
А, брат, боишься ты, значит… Нет чтобы встать перед ними гордо, в полный свой рост, и сказать: режьте, давите, вот он я, весь перед вами стою, со всеми своими делами грешными, с душой нараспашку. Стою, значит, и никакой милости мне от вас не требуется. Ничего не боюсь, что заслужил, то и приму смиренно. Чтоб всё по делу было. Заслужил — получи, виноват — вот тебе наказание по всей строгости небесных законов. И никаких оправданий с доказательствами не нужно. И вообще ничего не нужно, лишь бы то, что должно случиться, произошло бы по справедливости. Чтоб без обид и по-честному.
Боишься, Алексей, боишься… Нутро своё гнилое показывать не хочешь. Можно понять, что же… Эх, Алексей, Алексей…
А что ты хотел? Ты думал, тебя кто-нибудь оплакивать будет? Да кому ты нужен! Друзей не нажил, всех родственников потерял. Отца убил, за мать не отомстил… С бабушкой не простился… С дедом перед смертью не поговорил… С женой развёлся. Да тебя и не вспомнит никто.
Прожил тридцать лет, а дурак дураком. Карьеры не сделал, денег не заработал. Сына не родил, дом не построил. Деревья, правда, сажал, и не одно, но кому они сейчас нужны, деревья эти.
Как отец и дед надо было жить, как отец и дед… Чтоб ни одна падла никогда не сказала, что Мохов был не мужик…
День седьмой
Утром его разбудил петушиный крик. Мохов потянулся, вставать не хотелось. Вспомнил, что отец любил по утрам обливаться холодной водой…
Потянулся за дедовой записной книжкой, которую так толком и не почитал. Открыл в конце… и задрожали руки, и сбилось с ритма сердце…
Здравствуй, Алексей!
Знаю, что прочтёшь. Меня скоро не станет, так что присматривать за родовым гнездом Моховых будешь ты. Не продавай дом. Впрочем, я уверен, что ты примешь правильное решение.
Напишу тебе то, о чём в нашей семье не принято было говорить. Поначалу, когда ты маленький был, Виктор не велел при тебе вспоминать об этом. Сам понимаешь, мальчикам не всё рассказывают. А потом… Потом мы с тобою на этот разговор так и не вышли. Оба хороши. Ну да бог с ним.
Весной сорок первого мы поссорились с Евдокией. Ну как это бывает… В Осиновке клуб был, где вся молодёжь собиралась. Как-то раз встретил я там одного товарища. Сели, выпили за встречу, разговорились. Дуся не дождалась, обиделась и ушла домой. А я, дурень, спьяну с первой осиновской красавицей загулял, с Машкой Зотовой. Охмурила она меня, пьяного, и домой к себе увела. Очнулся я у неё. Продираю глаза — рядом Машка лежит в чём мать родила. И старуха, бабка её, в комнату заглядывает. Отвернулся я к стене, лежу и думаю, как бы убежать оттуда. А тут мать Машкина, вставай, мол, дочка, с женихом знакомь. И Машка ещё смеётся, чего, мол, робеешь? Вчера какой смелый был, жениться обещал! Делать нечего. Оделись, значит, вышли, а там уже стол накрыт — дело к обеду было. И отец Машкин, Семён Кузьмич, за столом уже. Познакомились, выпили. И мать её: «Пашенька, ты ж нашу Марию не обижай. Она у нас девушка скромная». А я как на иголках сижу. Вот, думаю, попал, как кур в ощип. И мысли об одном — как бы так уйти, чтоб не видел никто. Дусе сразу же донесут, сарафанное радио надёжно работает. А не донесут, так Машка ж сама растреплет. И тут Семён Кузьмич говорит, давай, мол, женишок, лопату бери. Мы, говорит, картошку сажать начали. Вышли на огород, а я идти не могу, ноги деревянные. На соседних огородах людей полно, и все знакомые. Словом, донесли Дусе тут же. А ведь у нас дело к свадьбе шло. Мы ж одногодки с ней, нам по восемнадцать лет было. Вот и планировали на Илью свадьбу сыграть, потому что мне осенью в армию уходить было.
Читать дальше