Эми Тан - Долина забвения

Как долго моя мать прождала меня на корме судна? Было ли на палубе холодно? Скучала ли она по меховой накидке, которую оставила в моем саквояже? Ждала ли она до тех пор, пока ее не охватил озноб и не заставил спрятаться в каюте? Как долго она выбирала платье для первого ужина на корабле? Было ли это ее платье из тонкого сатина и кружев? Как долго она прождала в каюте, пока поняла, что никто не постучит в ее дверь? Как долго она пролежала без сна, вглядываясь в темноту? Видела ли она в ней мое лицо? Преследовали ли ее ужасные видения? Ждала ли она на палубе до самого рассвета или лежала в постели до вечера? Сколько дней она провела в отчаянии, осознавая, что каждая волна еще больше отдаляет ее от меня? Как долго корабль шел до Сан-Франциско, ее родного дома? Сколько длится самое быстрое плавание? А самое долгое? Сколько ей пришлось ждать, прежде чем она снова заключила Тедди в объятия? Снилась ли я ей ночами, которые она провела в своей спальне с ярко-желтыми стенами? Стоит ли ее кровать по-прежнему возле окна, за которым растет ветвистый дуб? Сколько птиц она сосчитала, зная, что вместо нее их могла считать я?

Как долго корабль будет вновь добираться до Шанхая? Сколько займет самый короткий маршрут и самый длинный?

Как медленно будут течь эти дни, пока я узнаю, какой именно маршрут она выбрала? Сколько времени пройдет, пока самые медленные суда вернутся в гавань и снова уплывут прочь?

@@

На следующий день я переехала в будуар Волшебной Горлянки. Я едва сдерживала слезы, пока она паковала свои пожитки. Она взяла платье матери и картины и спросила, может ли она забрать их себе. Я кивнула. А потом она ушла. Единственное, что у меня осталось от прошлого, — это Карлотта.

Через час Волшебная Горлянка вихрем ворвалась в мою комнату.

— Все-таки я остаюсь! — объявила она. — Спасибо черным пальцам Старой Дрофы!

Оказалось, что свой хитрый план она обдумывала два дня, и теперь, когда все удалось, она с гордостью его изложила. Прямо перед уходом она зашла в гостиную к Матушке Ма, чтобы утрясти все денежные вопросы. Когда матушка взялась за счеты, Волшебная Горлянка подняла тревогу.

— «Ай-ай! Ваши пальцы! — воскликнула я. — Вижу, что им стало хуже. Это ужасно! Вы не заслуживаете таких проблем со здоровьем». Старая Дрофа подняла руку и заверила, что такой цвет у пальцев из-за печеночных пилюль, которыми она лечится. Я сказала, что очень рада это слышать, потому что думала, что причина в другом, и хотела посоветовать ей попробовать лечение с помощью ртути. Конечно же, она знала, как и все мы, что ртуть используют при лечении сифилиса, так что она ответила: «У меня никогда не было сифилиса. И я бы не хотела, чтобы ты распускала слухи о том, что я им болею».

«Успокойтесь, — сказала я ей. — Я выпалила это от неожиданности и только потому, что на днях услышала о Хурме. Когда-то она работала на “Дом спокойствия”. Еще до того, как сюда пришла я, около двадцати лет назад, но вы уже здесь были. Один из клиентов заразил ее сифилисом, и хотя она избавилась от язв, они со временем вернулись, а пальцы у нее почернели. Прямо как у вас».

Матушка Ма сказала, что не помнит куртизанки по имени Хурма в своем доме. Ну еще бы она помнила, я же выдумала ее! Мне пришлось сказать, что это была не куртизанка, а служанка, так что неудивительно, что мадам не помнит ее имени. Я описала ее внешность: круглолицая, с маленькими глазками, широким носом и маленьким ртом. Старая Дрофа стала утверждать, что память у нее получше, чем у меня. Но потом словно пелена спала с ее разума: «Темнокожая, полноватая служанка, которая говорила с фуцзяньским акцентом?» — «Точно, она самая!» — подтвердила я и продолжила.

Я рассказала, что клиент проникал через черный ход и пользовал ее за меньшую плату. Ей нужны были деньги, потому что муж у нее был опиумным наркоманом, а дети голодали. Мы с Матушкой Ма немного поворчали о вероломных служанках. А потом я рассказала, что клиент Хурмы тоже оказался подлецом. Он звал себя комиссионером Ли и был тайным любовником одной из куртизанок. При этих словах Старая Дрофа напряженно выпрямилась. В ее доме среди старых куртизанок не было секретом, что Старая Дрофа когда-то имела в любовниках комиссионера. «Ах, вы его помните?» — спросила я. Она попыталась снова напустить на себя невозмутимый вид. «Он был важным человеком, — сказала она. — Его все знали». Я продолжала давить на больное место: «Он называл себя просто “комиссионер”. Но где же он работал?» Она ответила: «Что-то связанное с иностранными банками. Ему платили большие деньги за его советы». А я сказала: «Как странно. Он рассказал об этом только вам». Тогда она спохватилась: «Нет, нет. Он мне не говорил. Мне рассказал об этом кто-то другой». Я изобразила на лице некоторое сомнение, а потом продолжила: «Интересно, кто так говорил. По слухам, он был слишком влиятельной персоной, чтобы люди осмелились спросить его об этом. Как сказала одна из старых куртизанок, даже если бы он сообщил, что его рост десять метров, никто бы не осмелился ему возразить. Он сидел за столом, широко расставив ноги — вот так — и самодовольно улыбался, будто правил небесами и горами». Разумеется, так сидят все важные шишки, и конечно, она сразу его вспомнила. «С чего бы мне помнить о нем?» — спросила Старая Дрофа. И тут я захлопнула ловушку: «Похоже, что на самом деле он не был комиссионером».