Эми Тан - Долина забвения

— Даже несмотря на то что я так плохо обходился с тобой, — прошептал он, — ты все еще меня любишь. Ты все еще рядом. Ты всегда удивляешь меня, Вайолет. Все, что я считал важным, оказалось ерундой. Бизнес, цветочные дома — все это не вечно. Не осталось ничего важнее тебя, моя милая девочка. Я хочу только тебя, чтобы ты была со мной до конца моих дней, и неважно, много их осталось или мало.

— Ах, это очень мило, но если я вылечу тебя, мой мальчик, ты, случайно, не заявишь, что болезнь повлияла на твой мозг и ты не помнишь ту часть разговора, где обещал больше не посещать цветочные дома?

Внезапно и боль, и страх исчезли с его лица. Он снова казался здоровым. Верный взял меня за руку:

— Прошу тебя, Вайолет, выходи за меня замуж. Я делаю сейчас тебе предложение не потому, что умираю. За прошедшие годы я много раз хотел попросить тебя об этом, но ты постоянно на меня злилась. Трудно выбрать подходящий момент для того, чтобы соединиться навеки, когда ты гонишь меня из своей постели и кричишь, что никогда со мной в нее больше не ляжешь.

Мы поженились в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Его семья была против нашего брака: он женился на женщине, которая не была похожа на чистокровную китаянку и которая имела короткую и довольно сомнительную семейную историю. Я пролила водопад слез из-за того, что ему пришлось пойти против их воли. Когда мне было четырнадцать, я мечтала о том, чтобы выйти за него замуж. Когда мне было двадцать пять, я потеряла Флору из-за того, что не была замужем, и я вышла замуж за Вековечного из-за отчаяния и страха за свое будущее. А теперь я вышла замуж за Верного по любви. Через восемнадцать месяцев после нашей свадьбы доктора сказали, что опухоли больше нет. И западные, и китайские медики утверждали, что это произошло благодаря именно их лечению. Но Верный сказал, что остался в живых благодаря мне.

— Все дело в мерзких настоях и твоем постоянном нытье, чтобы я не забывал их пить, — добавил Верный. — Даже рак не выдержал и сбежал.

Каждое утро перед завтраком Верный целовал меня в лоб и благодарил за то, что я позволила ему встретить новый рассвет. Он подавал мне чай, и одно это было невероятным проявлением любви и благодарности — Верный привык, что о его ежедневном комфорте заботятся другие люди. Ему никогда не приходилось проявлять заботу ни обо мне, ни о ком-то еще.

Мы иногда все еще ссорились, обычно по пустякам. Меня бесило, когда он награждал женщин своим знаменитым долгим взглядом, хотя чаще всего без какой-либо реакции с их стороны. Но если женщина ему улыбалась, он улыбался ей в ответ. Когда такое происходило на приеме, он находил повод подойти к женщине поближе и задерживал на ней взгляд еще дольше. Не выдержав, я обвиняла его в том, что он желает других женщин, однако он заявлял, что ничего подобного не происходило. То, как он смотрит на людей, связано с особенностью его глаз, вот и все. Я спросила, почему же эта особенность не срабатывает на мужчинах? Он ответил, что неважно, чем занимаются его глаза, если он не изменит с другой женщиной, — так почему бы мне не порадоваться этому? Мы снова начинали старый спор о его неверности и моей нелогичности, который заканчивался тем, что я уходила спать в свою спальню, а он стучался в закрытую дверь, иногда даже посреди ночи, а иногда и две ночи подряд.

Лучшим нашим временем были совместные вечера, когда мы ужинали дома, а потом он целовал меня за то, что я приготовила одно из его любимых блюд. Мы слушали радио и говорили о новостях, о Флоре или моей матери. Порой я вспоминала свою жизнь в «Тайном нефритовом пути». Я уводила его в те времена, когда подслушивала разговоры куртизанок об их несчастьях, когда обращала внимание на мужчин, которые нервничали на приеме, и когда пряталась за стеклянными дверями между Бульваром и кабинетом матери. И больше сотни раз мы вспоминали тот вечер, когда впервые встретились. Мы не уставали воскрешать в памяти всё новые подробности: какой огромной была Карлотта или как сильно испугался Верный, когда услышал, что я решила прямо в нашем доме ампутировать ему руку, и как я чуть не задохнулась от смеха, когда он сказал, что обмочился от ужаса.

Обычно он заканчивал эти воспоминания фразой:

— Ты просила меня подождать, пока ты повзрослеешь, и обещала, что однажды мы соединим наши судьбы навеки. Я был дураком, что не сделал этого раньше, но, как видишь, в итоге мы вместе.

А потом он тянул меня к постели — так случалось всякий раз, когда мы говорили о наших неразрывно связанных судьбах.