Дмитрий Бавильский - Красная точка

Чтобы уже последним дурам обветренным ясно стало: им двоим оказаться в этой тюрьме на колёсах, сидеть и говорить, ни на что уже не отвлекаясь, отнюдь не лишение, но непредумышленная радость.

Сон или воспоминание?

– Маруся, так я не понял, она что, сильно верующая, что ли? Никогда за ней этого не наблюдал.

Вася не замечает бензинного сладкого чада внутри темницы, из-за которой она кажется ещё тесней и темнее. Точно всю жизнь именно о таком техногенном курорте мечтал.

– Да какая она верующая, в чёрта если только. Ей сам процесс нравится. Она мне потом раскололась, что по всяким поминкам с детства ходит. Однажды затесалась в чью-то процессию и ушла вместе со всеми в сторону кладбища, тёплой кутьи наелась, и понесли ботинки Петю. Погнали наши городских.

– Теперь ещё меньше понимаю. При чём тут дядя Петя?

– Дядя Петя тут действительно ни при чём. Про его ботинки – фигура речи. А понимать про Пушкарёву ничего не нужно. Тут чувствовать нужно. Либо чувствуешь, либо нет.

Тут Маруся стала назидательна и строга.

– Сон ей однажды был. Будто бы видит она со стороны первомайскую демонстрацию. А может быть, ноябрьскую, но для осени все люди слишком тепло одеты. Значит, не ноябрь это, а Первомай – сразу после праздника Светлой Пасхи. Пригляделась Лена, а это никакая не демонстрация – так как кумачовых знамён нет, лент и лозунгов тоже. И все участники сосредоточенные, совершенно не радостные. Ещё пристальней присмотрелась, а это похоронная процессия точно река льётся. Люди так плотно идут и идут, что между ними уже не протиснуться, как если это одно многоголовое тело идёт, что-то вроде сороконожки с человеческими головами.

Не демонстрация это была, но похороны жертв авиакатастрофы. Лена меня на них как раз затащила, когда они мимо нас по Комсомольскому проспекту проходили. До сих пор как вспомню – так вздрогну. Ужас и бр-р-р-р-р.

От бензиновой дури голова кругом идёт, меняет сознание. Тургояк явно ощущает себя старше соседа: «она же – женщина».

– Странно, мне Лена не говорила, что с тобой тогда была. Но, ладно, это совсем другая тема. Ты, Вася, в жизни своей тепличной настоящего ужаса не видел, если так говоришь. Потому что главное в этой процессии то, что люди несут на себе два открытых гроба. Но только не красных, как это у нас принято, а лиловых. Два гроба как две небольшие лодки плывут над человеческим морем, а в них сидят две прекрасные ожившие покойницы с длинными волосами и в бархатных платьях на длинных бретельках лилового цвета, под цвет гробов. На лице странных девушек блуждает полуулыбка. Пушкарёва всматривается в них со стороны, покуда их мимо проносят, но сколько ни смотрит, не может понять, мёртвые они или живые. Или, точнее, воскресшие или же это их на кладбище умирать повезли. Они только руки из гробов обессиленно свесили, как если из лодки и в реке их мочат, может быть, чувствительность конечностей проверяют. Сон этот, по словам Пушкарёвой, всю жизнь её перевернул.

– Но он вообще, сон-то, о чём был? Или это иносказание какое?

– Так ты так ничего и не понял?

– Честно говоря, нет: моя мистическая чуткость дальше Карлсона, который живёт на крыше, не распространяется. Между нами, я и в деда Мороза-то никогда, с самого раннего детства, не верил.

– Что ж… Если нужно объяснять, то не нужно объяснять…

Какое-то время они сидели на скамейке запасных молча, точно чужие.

Выпустили ближе к полуночи. Махнули рукой, даже адресов не спросили – обшманали, а документов при них никаких, так что всё равно соврут, имеют право на адвокатство лжи. Тем более что безбилетный проезд подростки честно отработали парой часов на заднем сиденье передвижного узилища.

Долго шли пешком от самого поворота на Комсомольский (контролёрский водитель, возвращая машину в гараж, согласился подбросить). На Северок возвращаются в кромешной темноте, домов не видно из-за густых деревьев (город напрочь погряз в разросшихся аллеях, постепенно превращающихся в живописные джунгли), взявшись за руки, как со свидания – друга я никогда не забуду, если с ним подружился в тюрьме.

Торцы девятиэтажек, выходящих на Комсомольский [30] «Прямой как стрела», напишут про этот проспект в столичной «Комсомолке», когда в Чердачинске начнутся табачные бунты. Перед каждым табачным киоском тогда стояли огромные очереди. Но в одни руки отпускали не больше двух пачек. Курева с фильтром нигде не было, о болгарских («Родопи», «Стюардесса», «БТ», «Ту-134»), выручавших обычно «средний класс» и людей со вкусом, отыскать почти невозможно. Впрочем, как и «Яву-Явскую», и даже ординарный «Космос». Одно время спасались какими-то индийскими сигами, едкими, как зарин-заман, но вскорости и они закончились. Пришлось всем на «Астру» переходить. А в неё какой только мусор, ветки-палки да махру не толкали! Вася, когда очерк в «КП» прочёл, удивился: Комсомольский проспект никогда ему прямым не казался. Начинавшийся как раз за одну остановку от их Красного Урала, он и потом какое-то время изображал из себя «прямую стрелу», но дальше точно ломался и начинал гнуться вбок, уходя не к линии горизонта (когда-то Комсомольский проспект растворялся в лесу, которым Чердачинск заканчивался, и дальше, после конечной остановки троллейбуса и лыжной базы, не было вообще ничего), но в сторону Градского кладбища. С этого момента Вася понял, что газеты если и не врут, то уж точно привирают, ради красного словца, когда важнее всего не правда жизни, но схема, в угоду которой наплести можно всё, что угодно. , светлеют в ночи белыми пятнами: когда-то на них висели многометровые портреты Брежнева, Андропова и Черненко. Теперь генсеков сняли, обнажив деревянную решётку с креплениями, ждущую новых вождей. Кажется, начал накрапывать дождь. Внезапно Васю осеняет.