Дмитрий Бавильский - Красная точка

– А Пушкарёва, что Пушкарёва, ты же знаешь, она мне как родная. Ближе нет подруги и быть не может. Но она какая-то странная. С детства из неё прут непонятки. Всё б ей убожиться да по кладбищам бегать.

– Зачем?

– Как зачем? Там же синичкам на могилках конфетки да печенки оставляют, а она ходит ими да лакомится. Я тоже её однажды спросила «зачем», а она подумала немного, да и говорит – на кладбище, мол, когда они хоть немного на земле полежат, вкус так меняют, ни с чем не спутаешь. Особенно если больше дня полежат, чтобы ночь прошла. Очень уж темнота их меняет. Свет лунный.

– Ты точно про нашу Пушкарёву говоришь? Что-то я не узнаю Лену.

– Про нашу, конечно, а про какую ещё? Пушкарёва – она же у нас одна. Как есть на всех одна. Но ты её не поймёшь. Это невозможно. Омут у неё внутри. Чёрная дыра. Логикой не объяснить.

Вася почувствовал лёгкое головокружение, накрывающее на кладбище в родительский день. Когда погода начинает меняться, разворачиваясь в сторону тепла, но ещё нерешительно и не до конца, из-за чего давление падает ниже плинтуса. Ниже бордюра на участке 36-В, где с апреля дед Савелий похоронен.

В посёлке, на самом краю света, взяли «фильтры» у старушки-кладовщицы, передав ей пакет с крахмалом [27] Руфина Дмитриевна, будущая Васина тёща, очень уж крахмал любит. Ложками наворачивает. Вероятно, в организме у неё есть какая-то нехватка, из-за чего этого крахмала у Тургояк на кухне всегда в избытке. Даже на обмен хватает. Где уж Руфина им отоваривается – тайна великая: крахмала в свободной продаже никогда нет, вещь в домашнем хозяйстве всем нужная, просто необходимая. Особенно для самогонки, кстати. , идут обратно. Пусто вокруг. Давно вечереет. Ветерок, но на небе ни облачка. Где-то вдали, за заборами, надрываются злые собаки. «Пыль сонных и пустых предместий…» Причём пыль здесь, на юге, иная, не такая, как на Северке, – крупного, что ли, помола. Вася её видит и учитывает, а Маруся – нет, у неё иные ориентиры. Маруся начинает громоздить риторические фигуры, словно бы оттягивая переход к главному.

– Как бы тебе объяснить, друг мой Василий, я ведь давно за Ленкой наблюдаю. То, что с ней что-то не так, я поняла ещё на похоронах Любки. Помнишь, бабы-Пашину дочку, которая ещё с Тараканом путалась, пока в ванне пьяная не сварилась? Лена ведь дождаться не могла, пока Любку из морга привезут и прощание начнётся. Всё утро бегала к Парашиной двери, как заговорённая, потом на кладбище вместе со всеми поехала (как странно, что Таракан не поехал, хотя почти весь подъезд там был, даже дядя Гена Соркин), как каждый шаг похоронной процессии смаковала, пока в грузовик не загрузилась. Я у неё потом спрашиваю, мол, Лена, ты что? Пусть мёртвые хоронят своих мёртвых, а она мне и начала объяснять – её как с горки понесло, мол, ничего это я не понимаю, а она уже давно на похоронах самое что ни на есть боголепие испытывает. Боголепие и мистическую чуткость – да такую, что в горле пересыхает. Её, комсомолку нашу, при этом хлебом не корми, дай в церковь возле Заречного рынка съездить да свечку за упокой поставить.

Но тут Маруся прервала дозволенные речи, поскольку подошла к ним дородная матрона со значком и попросила предъявить проездные билетики. Увлечённые умными разговорами, Вася и Маруся потеряли бдительность, не заметив, что троллейбус уже давно застрял на остановке «Дворец спорта „Юность“» возле проверочного автобуса с затемнёнными окнами, куда «на вечное поселение» пересаживали отловленных зайцев, а всех пассажиров по очереди обходят «общественные контролёры». О да, в этой стране ни на секунду расслабляться нельзя, обязательно во что-нибудь влипнешь.

«На вечное поселение» – это, конечно, слишком, просто ходили разные слухи о том, кто и сколько времени провёл в таком заключении. Разумеется, контролёры, засылаемые трамвайно-троллейбусным депо на самые людные маршруты, не имели такого права – задерживать свободных людей из самой свободной страны в мире [28] А ведь тогда ж ещё были и вовсю, поточным образом, работали вытрезвители! , да только кто ж их остановит? Советский характер, состоящий из постоянных запретов, ограничений и самоукорота, воспроизводит репрессивную матрицу совершенно добровольно. Только у нас повелительное наклонение (от «по газонам не ходить» до «порошок, уходи») является неосознаваемой доминантой образа жизни, причём не только политического и общественного. Ведь сюжет усреднения (ни за что не высовывайся, ибо заметят и обязательно по шапке надают) с постоянным и болезненным самоощущением вездесущих границ проникает в воспитание и в семейные спальни, кладётся в фундамент не только педагогики, но и, к примеру, медицины.