Дмитрий Бавильский - Красная точка

Впрочем, этот тонкий момент обсуждали уже под чай, когда большинство новых знакомых разошлись, а остались только «свои». Дело даже не в том, что паспорт быстро восстановили (видимо, такая процедура доступна в ГДР любому), но просто Крохалёва (откуда ж у неё столько средств?) снова, как ни в чём не бывало, собиралась провести отпуск в «странах народной демократии», подбивая новых знакомых разделить её планы. Как если такие поездки туда раз в полгода были не чем-то особенным, исключительно важным, но делом обычным и даже обыденным.

С собой Крохалёва, между прочим, принесла (просто так) годовой комплект журнала «Америка», который кинула, не глядя, на кресло-качалку, да промахнулась. Журналы рассыпались по паласу, Вася бросился их собирать и зачитался. Выпал из режима наблюдения за реальностью.

Ведь для Васи все эти гости, какой бы долгой ни была история знакомства, приходили к застолью из своей, закадровой жизни, как актёры выходят на сцену, оставляя за кулисами повседневный бэкграунд. Разумеется, новости про них доносились (и обсуждались папой и мамой) постоянно, но все они воспринимались именно как новости из умозрительных новостных лент (соцсетей-то тогда не существовало) – в отрыве от своих «носителей» и безотносительно конкретной жизни вокруг Куйбышева.

Мыслить шире родного околотка Вася тогда не умел – мир в основном сводился к видимым очертаниям и заканчивался гораздо ближе линии горизонта. Соткавшись из инобытия, родительские друзья существовали за столом отдельно от своих «новостных проекций»: сознание мальчика никак не соединяло одно с другим, словно бы речь идёт о совсем разных людях. Какие из них реальней? Те, кто со своими болезнями и детьми, отбившимися от рук (или боявшимися загреметь в армию), навещали отца в больнице, или же те, кто щурятся от едкого никотинового смога, выпивают да закусывают прямо перед глазами?

– Мы-то, совсем как дураки, взяли, такие, с собой по две бутылки водки, «на продажу». Ну, чтобы дополнительных средств заработать. Да только кому эту водку толкнёшь? У них там свой шнапс ничуть не хуже нашего. Хуже? Конечно, хуже… Так мы в последний вечер сами всю эту водку и выдули – не тащить же назад.

А когда разошлись и «свои», Вася громко обиделся (квартира была прокурена, пока грязную посуду носили на кухню, устроили сквозняк, из-за чего воздух в комнатах был строго вертикален – как некоторые композиции Мондриана), что ему так ничего и не рассказали ни про Берлин, ни про Цвингер, ни про то, что ели, ни о том, на чём спали (как это вообще себе представить – заграницу, из чего она состоит, когда не данность, но сумма подробностей?), ни тем более про изысканное пражское барокко (Васе отчего-то оно представилось в виде заветренных пирожных по 22 копейки).

Тогда подвыпивший отец сел с ним на диван (Вася был в новых, немецких, ещё толком не гнувшихся джинсах) и спросил:

– Ну, что же тебе рассказать, Васенька-сыночек? Про аленький цветочек?

– Хочу всё знать по порядку, с самого начала…

Отец на секунду задумался, а потом, подобно былинному сказителю, начал неторопливо да обстоятельно:

– Тогда слушай. Приземлившись в берлинском аэропорту, мы всей нашей группой сели в автобус. Сели и едем. Едем-едем, едем-едем, проехали первый километр. Едем-едем, едем-едем, проехали второй километр. Едем-едем, едем-едем, проехали третий километр. Едем-едем-едем-едем, проехали четвёртый километр…

Впрочем, Вася и не думал обижаться на родителей; он постепенно привыкал к их новым чертам, точнее, чёрточкам, возможно и не заметным стороннему взгляду. Мама начала курить, всё чаще и чаще запираясь на кухне с Минной Ивановной, точно делала нечто окончательно неприличное. Папа же нового увлечения не скрывал, да это и невозможно сделать: вечерами он приседал на колченогую банкетку возле «Ригонды» и слушал вражьи голоса.

Первоначально Вася не придал тому особого значения, ну, слушает и слушает, однако чуть позже втянулся посильнее даже отцовского. Это же гораздо романтичнее чтения научной фантастики, которую он всё ещё брал у Пушкарёвой, только теперь, правда, не в обмен на марки – Лена внезапно заинтересовалась журналами «Америка», хотя совершенно непонятно, чем он мог её так привлечь.

Отныне расчет происходил по схеме – «одна книга – один журнал», и Вася утешал себя тем, что в любой момент может забрать у неё понадобившийся (зачем?) журнал для собственных нужд. Правда, вскоре крохалёвские подарки закончились и в ход вновь пошли марки.