Дмитрий Бавильский - Красная точка

Первой, раньше всех, ещё на стадии подготовки и сервировки, пришла «Таня Крохалёва», высокая грудастая дама, про которую шушукались, что она любовница (на это слово ставилось особенное ударение) известного прозаика. Потом нарисовалась, дольше всех толкаясь в коридоре (снимали обувь, переодевались, обнимались и проч.) чета Макиных, учительница литературы Мария Игоревна и муж её, милицейский начальник, дядя Алик с громовым голосом, тут же начавший заигрывать с Крохалёвой, а также семейство Фишеевых, он – тренер юношеской сборной по фехтованию, она – скромный экономист, изысканно грассирующая совсем уже по-французски: дядя Паша и тётя Алла. Все они смешались с привычными этому дому людьми так, что враз стало тесно и душно. Разумеется, хорошенько выпили – и понеслись рассказы для тех, кто ни разу не выезжал.

Немного кино в духе Хуциева. Так обычно бывает, если встретились две разномастные компании, пребывающие в разных агрегатных состояниях, точно две противоборствующие команды, стремящиеся победить друг дружку. Старые друзья больше отмалчиваются, внимая туристам, всё чаще и чаще звучит за столом былинный зачин «а помнишь», как если Васиных родителей объединяла масса историй, накопленных за десятилетия дружбы, не со «стариками», но вот с этими людьми, увиденными в первый раз.

Рассказ цепляется за рассказ, и нет им ни конца ни края [16] В СССР индивидуального туризма не существовало, за границу выезжали группами, с обязательным надзирающим (или что они, не люди, что ли?) из «соответствующих органов», партийцев в штатском, не очень-то скрывавшихся. Аниматоров заменяли профкомовские чины или же сотрудники понятно откуда. На враждебной, даже в странах соцлагеря, территории они никогда не теряли покоя, присматривая за выехавшими днём и ночью, мало ли что. Ведь даже за самым маломальским рубежом советские люди раскрепощались, подобно доктору Плейшнеру, сгоревшему из-за воздуха свободы, окончательно притупившего бдительность. Вот и советской власти особенно важно выискивать контрреволюционный элемент среди «наших людей» в самый что ни на есть момент заграничной истины, дабы задушить его в зародыше. Но не там, где он вышел наружу (невозвращенцев презирали хуже «наёмных убийц империализма» или «израильской военщины»), мало ли что может произойти на чужой территории, но перекрывая любой кислород уже по возвращении в родные края. Весь этот коллективный способ существования тогда был единственно возможным способом посмотреть другие страны и воспринимался нормой жизни, облегчающей существование людям, не привыкшим к чужим нравам и языкам, терявшимся на чужбине в непонятной реальности. Будто это игра такая про заботу о невменяйках да потеряшках, подобно Ахиллу черпавших силы лишь от матери Геи. Поэтому даже «за рубежом» все жили у всех на виду – даже в гостиницах, как в одной большой коммуналке, – вот воспоминания и оказывались у всех какие-то общие. . Время, словно солнце в зените, остановилось и не течёт ни в одну из сторон. Точно гости выпили или же съели всё общее время, опьянев от полного вакуума, годного лишь для бессмысленных, никуда не ведущих разговоров.

– А помнишь, как Крохалёва потеряла паспорт и нас возили в тюрьму, где можно было сделать мгновенные фотографии, чтобы как можно быстрее восстановить документы.

– А помнишь, как нас повезли в братское сельскохозяйственное угодье, где шнапса было – улейся, а закуски всего ничего, одни только тартинки (ну, это такие кусочки подсушенного хлеба, нарезанного уголками) с форшмаком. Как, вы не знаете, что такое форшмак?

– Знаю, знаю, – кричала с кухни Мина Ивановна Кромм, мамина одноклассница, этническая немка, смолившая одну сигарету за другой и оттого мало сидевшая за общим столом, – у нас дома его с детства готовили из рубленой селёдки.

– Какая селёдка, – возмущалась Алла Фишеева, – сырой фарш, извините, со специями, тонким слоем намазанный на тартинки, нам когда первый раз сказали, что немцы едят сырое мясо, мы так удивились… Даже есть не могли.

– Тартинки, какое изысканное слово!

– Конечно, едят, и ещё как…

– Конечно, едят, ещё как, но только не так, как у нас в Союзе. Оно же там изначально обработанное и обезвреженное.

Минне Ивановне не верили, хотя и становилось понятно, из-за чего все упились так, что Крохалёва потеряла паспорт. Но особенно поражало то, что ей за эту судьбоносную утрату ничего потом, после возвращения на родину, не было. Вот ведь парадокс.