Дмитрий Бавильский - Красная точка

На поминках (Таракан их проигнорировал) шептали, что мясо даже отошло от костей, и округляли глаза от саднящих душу предчувствий.

Выносили её из подъезда без музыки, почти воровато, точно неловко всем было за загубленную душу и сгоревшую Любкину жизнь. Гроб был ал, под цвет пионерских галстуков, а внутри съежившейся личинкой лежала Любовь с красным, как у вареного рака, лицом.

Цветов Любке не кидали – матери не на что было их купить, – могилу дочери оформил профком (так и выяснилось, что работала она в троллейбусном депо № 2), а по сведениям наблюдателей – Пушкарёва ведь пришла помянуть Любку вместе с тётей Галей поминки тоже особенными разносолами не отличались и выглядели формальным следованием слободскому протоколу.

Баба Паша пережила её ненамного: оставшись одна, быстро сдала, окончательно ослепла, более не выходила, лежала, ждала смерть, пока та не пришла к ней во сне, как к праведнице.

Да, похороны старушки совпали со свадьбой мадемуазель Пильняк, повстречавшей жениха на районной партконференции – серьёзного и правильного, плешивого человека, никак не ассоциировавшегося у подростков, партизанивших за личным счастьем ненавистной училки, со статусом любовника. Тем более что на радостях мадемуазель Пильняк устроила всему двору шикарное шоу – бегая по двору, как и положено девственнице, якобы похищенной гостями, в фате, надвинутой ниже бровей, чуть ли не на самый нос.

На гвоздики бабе Паше собирали всем подъездом, а Пильняк из четвёртого, разумеется, была не в курсе соседской жизни. Бегала в белых лодочках по цветам, топтала бутоны, делая вид, что не замечает мусора. Ну, или что цветы эти сложили свои головы во имя торжества долгожданной утраты её девства.

В школе шутили, что целка у мадемуазель Пильняк к олимпийскому году стала столь пуленепробиваемой, что после первой брачной ночи плешивый новобрачный пришёл на приём к районному урологу с жалобой на разбитый залупон, распухший до полного неприличия и замотанный пострадавшим в какую-то чуть ли не чалму.

Символизм совпадения свадьбы с похоронами (нарочно не придумаешь!) мадам Пильняк проигнорировала напрасно. А быть может, это отлились кошке мышкины слёзы и страдания всех гуманитариев и учеников, затравленных за неумение извлекать квадратный корень да пользоваться тангенсами да котангенсами – через семь месяцев родился у училки «уо» – «умственно отсталый ребёнок», изменивший судьбу Пильнячки на 360°.

Её, впрочем, прогуливающуюся с уо в обтрёпанной коляске, несмотря на любую погоду, никто не жалел. Коробка, прошедшая через чистилище одной и той же средней школы, молча злорадствовала. Злорадствовала и молчала. Уо, невидимый соседям, никогда не хныкал – казалось, что Пильнячка выгуливает куклу.

Единственным, кто никогда не игнорил математичку и даже, наоборот, липнул к ней постоянно шелудивым псом, был Юра-дурачок, местный юродивый, несмотря на солидный возраст (около тридцати) выглядевший вечным, постоянно озабоченным подростком с маслянистыми глазками, но чисто одетый, ухоженный, правда с засаленным лицом и слюной, засохшей в углах рта.

Толстый как шар, Юра-дурачок всё время маялся нереализованным желанием, в отсутствие каких бы то ни было мыслей переполнявшим все его члены. Ходили сплетни, что участковому пару раз жаловались на его публичное дрочилово, пугавшее местных жительниц и их детей [14] Вместе со своей матерью, скорбное лицо которой, как бы заранее настроенное на трагедию или же на непреходящий стыд, казалось иконописным, блаженный жил в последнем подъезде, то есть вроде как бы уже практически не в коробке. . Но Юру-дурачка терпели и даже кивали ему, с безопасного расстояния, как своему. Всё в Советском Союзе делалось, терпелось и моглось ради детей, поэтому единственной управой на Юру-дурачка была милиция. Которая, если честно, ничего не могла с ним сделать.

Ну, а что бы она могла сотворить с этим невменяемым? Отправить в специнтернат, где он бы погиб за пару месяцев? Каждый раз, когда участковый приходил к ним в квартиру, Юрина мама, всегда аккуратно одетая женщина с иконописным ликом вместо лица, бухалась на колени, а после и вовсе начинала кататься по полу и целовать башмаки представителей власти, голося во всю глотку:

– Не отдам вам своего Юроньку, нелюди, никому своего Юроньку не отдам!