Дмитрий Бавильский - Красная точка

Оторвавшись от книги, Вася увидел часы: до нового года осталось десять минут. Он растерялся, ибо стереотип, вырабатываемый всей предыдущей жизнью, заставлял его сесть за стол с накрахмаленной скатертью, до отказа заставленный разными яствами и суетой вокруг, шумными хлопотами родных, в едином порыве готовящих праздник. Новый год казался самым теплым и уютным, единственной (за исключением дня рождения) датой, не связанной с официальными поводами и обрядами. Ведь единственный знак присутствия государства внутри новогодней ночи – поздравительное выступление генсека Брежнева, казавшегося бессмертным и сказочным дедом Морозом, – можно было отключить вместе с телевизором. Никто же не заставляет во что бы то ни стало пялиться в голубой экран, к бою кремлевских курантов многие выходили на улицу, шли на площадь Революции или на каток в горсаду, где на морозе пили ледяное шампанское, обжигающее гортань, и жгли бенгальские огни.

Васины родители почти всегда оставались дома, так как иногда папа дежурил в больнице накануне праздника или же уезжал в отделение первого января. Тем не менее каждый год к ним, сколько Вася себя помнил, приходили гости, одинокие мамины подруги тётя Вера Заварухина и Минна Ивановна Кромм, папины соученики, ученики и коллеги, застолье длилось до рассвета, но в этот раз все они, видимо, собрались в другом месте, оставив его одного.

Тишина навалилась на Васю и подавила сознание. Он стал метаться, толкнул деда и, побежав на кухню, поставил чайник на газ: раз уж взрослых нет, пить нужно чай, тем более что Савелий пил его постоянно, с вечера и до утра. Причём самый крутой кипяток – дед пил чай, только если вода кипела и пузырилась, ни градусом меньше.

Без пузырей, обжигающих дёсны и нёбо (глотка у него, что ли, лужёная, поражался внук), дед чай не пил, отставлял чашку в сторону, вновь зажигал газ и ждал, пока чайник засвистит в последней истоме. Папа как-то сказал: чем меланхоличнее человек, тем более горячий чай он пьёт (и наоборот). Вася запомнил, так как это походило на правду, а правда других людей, совпадая с твоим собственным опытом, устанавливает самый крепкий из всех возможных контакт с реальностью и теми, кто рядом. Да даже с теми, кто жил в предыдущих веках.

Однако времени до боя курантов оставалось всё меньше, вода в чайнике не успевала покрыться мурашками, кажется, она даже не закипела. Дед приковылял на кухню, когда Вася уже разливал по фарфоровым чашкам едва тёплую воду, слабо подкрашенную так и не заварившимся чаем, кидал туда сахар, который не хотел растворяться в холодной воде и скрипел на зубах, когда Василий, изображая радость, начал чокаться с Савелием.

Ленточка продолжала посапывать в кроватке, начался «Голубой огонёк», а сахар хрустел на зубах тотальным унижением, неожиданно вброшенным равнодушной судьбой. Вместо того чтобы наслаждаться праздником, Вася должен был подготовиться и сгруппироваться, накрыть стол и заменить полноту родительской заботы, полную чашу их доброты, но не смог. Дед хлебал чай молча, потом так же молча пошёл и закрылся в своей комнате. «Голубой огонёк» Вася смотрел один, пока не уснул, а теперь, рассказывая Инне и Пушкарёвой про скрип на зубах, исполнился такой жалости к себе, что разрыдался.

Его утешали, ему стало уютно и даже тепло, как под одеялом. Обида ушла, растворилась, подобно рафинаду, брошенному в горячую воду. Особенно старалась Пушкарёва, точно простые материи давали ей возможность проявиться задушевным другом. Отвлечённо умствовать, как Вася, или петь, как Бендер, она не умела, существуя где-то внутри своего тела, где на разных этажах бюрократического небоскрёба, заполненного офисами и конторами, принимались несогласованные решения.

Пушкарёва, кстати, на посиделках говорила меньше всех, даже когда вечеровали втроём почти за полночь, а разговоры, как реки, текли в самых неожиданных направлениях. Но в понятных, бытовых ситуациях Пушкарёва казалась незаменимой: почти мгновенно реагировала, почти всегда попадала в точку. Ограниченности в ней ещё не было, она всё ещё росла вширь; берега личности пока не достигали взрослых своих очертаний, поэтому Лена, в отличие от Инны, с которой уже тогда всё было понятно, казалась непредсказуемой, странной.

Тем более что именно тогда кумиром Пушкаревой стала Джейн Эйр, призывавшая девушек к максимальной сдержанности. И даже если душевное страдание захлёстывает, умри, но не показывай (даже наиболее дорогому человеку), насколько тебе плохо. Сам догадается, если любит. Мужчину нужно постоянно проводить через цепь испытаний – только так он и может доказать преданность и щедрость, или хотя бы создаст дополнительные поводы для волнений – нет ничего слаще эмоций, вызванных реальностью любовного чувства. Пострадать за такое благое дело, важнее которого нет ничего на свете, это всё равно как самый главный жизненный подвиг совершить. Но не для того, чтобы дали звезду Героя Советского Союза, позвали на съезд КПСС и всюду пропускали в очередях без очередей, а чтобы стать полностью уверенной во внутренней правоте, каким-то непонятным образом отражающейся на внешности.