Дмитрий Бавильский - Красная точка

На конверте она пишет – «Москва, Главпочтамт. До востребования», поскольку раз процедура называется «до востребования», значит, письмо обязательно востребуют. Ну, или, в худшем случае, будут мурыжить да мариновать до тех пор, пока Алла Борисовна его не запросит в свои драгоценные пальцы и не прочтёт своими выразительными глазами, которые так любит «весь советский народ».

Бендер сильно удивилась, когда пару месяцев спустя, после томительного ожидания вызова в столицу, Берта протянула ей помятый конверт с перечёркнутым адресом. Выглядело это как крест на мечте. Однако Инна не сдавалась и при каждом удобном случае, в комнате Лены или на школьных вечерах, на конкурсах пионерской самодеятельности и даже на областном радио, пела во весь голос.

– Песне ты не скажешь «до свиданья», песня не прощается с тобой…

Да, Инна была слегка простовата, совсем другое дело – заýчка Пушкарёва, цеплявшаяся к словам, требовавшая досконального отчёта обо всех подтекстах. Всё-то ей казалось, что её лишают, причём сознательно, самого главного, которое прячут при первой же возможности. Но почему и для чего её лишают этого «главного», Лена никогда бы не объяснила.

Девичья мнительность, замешенная на стремлении пострадать и переменчивая, как вода, впрочем, сменилась полным приятием соседа после одного случая – пытки откровенностью, тогда казавшейся Васе последней. Предельной.

Как-то сидели, маялись от безделья, пока разговор вдруг не вырулил на обиды. Каждый делился своей, и Вася вспомнил минувший новый год. Родители ушли в гости, оставив его вместе с сестрой Ленточкой и дедом Савелием, живущим внутри воспоминаний, точно в пещере. Савелий был молчалив и безынициативен, только если дело не касалось чая и старушек, с которыми он знакомился в городском парке на аллее пенсионеров.

Потеряв жену пару лет назад, орденоносец Савелий не желал окончательно превращаться в старика, вот и знакомился с одинокими бабушками, для того чтобы жить жизнь дальше, а не доживать, дожёвывая минувшее. Ну, или же, что ближе к истине, если она вообще есть, ему было не слишком уютно в сыновней семье, принявшей его на постой, но не в сердце. И оттого обтекавшей старика вежливым непониманием, загруженностью делами, да-да, равнодушием.

Пару раз Савелий находил себе пассию и исчезал на время из поля зрения улицы Куйбышева, переселяясь, в поисках лучшей доли, к очередной компаньонке, видимо точно так же не ставившей крест на личной жизни.

Впрочем, все такие истории «на стороне» заканчивались примерно одинаково – ещё более сдержанный и молчаливый, через пару месяцев дед возвращался в семью, как если не произошло ничего особенного и он попросту ездил в дом отдыха. Особенно его не расспрашивали, в Васином доме было не принято лезть в чужие (чужие!) дела, на которые всяк право имеет.

Так, пока Савелий не заболел окончательно (это случилось, когда Вася учился уже в старших классах), он постоянно, покуда хватало сил, ходил налево, и только потом, когда дедушка слёг, стали известны некоторые подробности его пенсионерских романов.

Дважды Савелий спотыкался о желание спутниц прибрать к рукам всё накопленное им, несмотря на тотальный советский контроль, постоянно залезавший в карманы гражданам своей великой страны, всего этого жалкого, животом заработанного «движимого и недвижимого имущества». Не то чтобы дед Васи казался состоятельным человеком, просто, как каждый думающий о собственной ветхости и неспособности более зарабатывать, он же скопил кое-что «на старость». И вот теперь она наступила. Опять же, дом на Украине продал. Опять же, ветеран войны с веером льгот.

На все притязания женщин с судьбой Савелий дважды отвечал твёрдым отказом, мол, любовь любовью, но всё останется сыну и внукам, Васе и Ленточке, родившейся ровно за месяц до смерти бабушки Дони, после чего любовная лодка натыкалась на мель, намертво вставая у пустых берегов.

Из очередной отлучки Савелий неожиданно вернулся в конце декабря, когда все уже отвыкли от соседства с ним, а Вася даже занял комнату, в которой дед спал. Родители ушли на праздник к друзьям, оставив его с малолетней Ленточкой и сонным Савелием. Со старым и с малым. Мол, почувствуй ответственность.

Вася ничего такого не чувствовал. Сестра тихо спала в кроватке, дед дремал в кресле-качалке возле телевизора, сам же он читал очередной том Дюма, а может быть, Вальтера Скотта, где рыцари и благородство переливались чрез край, время остановилось. Оно, вообще-то, часто замирало, подобно заброшенной карусели на краю горсада, так что после и не сдвинешь, как ни стараешься. И оттого, что изнутри детство кажется безразмерным, нескончаемым океаном без берегов, ну, и из-за особенностей устройства застойной советской жизни, являвшей гражданам ощутимый образ вечности.