Чжан Юэжань - Кокон [litres]

На следующий день священник нашел меня в школе. Он отвел меня в угол у лестницы и с серьезным лицом протянул конверт. Внутри было четыреста юаней. Не знаю, как ему удалось уговорить жену, а может, где-то занял. Было уже неважно.

– Извини, что так поздно, – сказал он.

Скорее, рано. Правда отыскала меня слишком рано, и узнать ее оказалось так легко, от меня даже не потребовалось никаких усилий. Ее приход положил конец всем моим ретивым замыслам. Я был подобен воину, который облачился в доспехи, схватил оружие и отправился принять страшную битву, а по пути узнал, что война закончилась. Какое беспощадное везение! Лучше бы я “погиб на поле боя”. Лучше бы потратил все силы на испытания “устройства для связи с душой” и, оставшись ни с чем, никогда не узнал бы правды. Как было бы хорошо.

– Теперь ты каждое воскресенье должен приходить в церковь, договорились? – выдвинул условие священник.

Его преисполненное сострадания лицо выглядело довольно потешно. Неужели он впрямь считает, что способен меня спасти? Я смотрел на священника, очень хотелось что-то ему сказать. Сделать так, чтобы он испугался, оскорбить его или его Бога, а потом швырнуть конверт на пол, развернуться и уйти. Но я ничего не сказал и молча принял конверт. Это была не подачка, а улика. Нужно держать конверт при себе, даже если я не смогу доказать их вину. Священник ушел, я постоял немного в коридоре и зашел в класс только после второго звонка. Вернулся на свое место и взглянул на тебя. Тайна, сотрясающая небо. А ты ни о чем не подозреваешь, сидишь со скучающим видом и листаешь комикс.

Рука у меня то и дело соскальзывала вниз и ложилась на конверт. В ладонь что-то ритмично билось. Тайна металась в конверте, как зверь в клетке, искала выход наружу. Только я знал, что она там. Только я знал, как больно она может ранить. Сердце бешено стучало, казалось, я не смогу его удержать и в следующую секунду, уже в следующую секунду оно выпрыгнет наружу. Руки начали подрагивать, как будто надо мной нависла огромная опасность. Я душил в себе страх и украдкой посматривал на тебя. Ты сидела над книгой, клевала носом, снимала резинку с распустившейся косички и заплетала заново, выщипывала катышки из рукава. Я сидел рядом, касался локтем твоего локтя, вдыхал воздух, который ты выдыхала, и вдруг почувствовал бесконечное одиночество. Мой мир перевернулся. Раньше рядом с тобой я не знал, что такое одиночество. А сейчас был одинок как никогда прежде, и все из-за тебя. Это одиночество отличалось от того, что я испытал после бойкота одноклассников или маминого ухода. Пожалуй, то чувство можно назвать одинокостью. А теперь на меня нахлынуло настоящее одиночество, бездонное и до удушья густое. Про себя я кричал в голос, но не мог издать ни звука, все попытки выразить его таяли в воздухе. Полная изоляция, как если бы меня заморозили в огромной льдине. Но я не сопротивлялся и не пытался сбежать. Я должен был оставаться в своем одиночестве и не мог сделать даже шага в сторону. Ведь если я избавлюсь от него, мне придется расстаться с тобой. Наверное, я должен тебя ненавидеть? Исполинская родовая вражда накрыла наши семьи огромной плотной сетью. И никому не спастись.

Твой дедушка. Его образ стоял у меня перед глазами. Вот он, прямой как палка, шагает по улице. Худое узкое лицо, испещренное таинственными морщинами, холодные бочаги никогда не улыбавшихся глаз. Все эти годы они тайком следили за нашей семьей. Смотрели, как глубоко засосала нас жалкая, нищая жизнь, дарованная его милостью. Наверняка под своей строгой маской он так и покатывается от смеха. Я не понимал, почему он не убил моего дедушку, почему нужно было загонять ему в череп гвоздь? Может, быстрая смерть не доставила бы ему такого удовольствия? И он нашел оригинальный способ растянуть забаву? Эта комедия продолжалась уже почти тридцать лет, неужели он до сих пор не насмотрелся? Почему его совесть так спокойна, почему его не гложет вина? Я не мог этого понять. А твоя бабушка все знала, и добрые дела ей нужны были только для того, чтобы скрыть злодеяние мужа. Да, ее терзала вина, она даже ходила к священнику на исповедь. Но эта исповедь была слышна только Богу. А при встрече со мной твоя бабушка не чувствовала стыда и не выказывала жалости, а старалась поскорее обойти меня стороной, как зачумленного. Я помнил ее брезгливый взгляд. Она сказала, что у меня нечистое сердце, запретила тебе со мной играть, боялась, что я тебя испорчу. И все эти годы тайком дарила мне подарки, только для того, чтобы моя жизнь не превратилась в полный кошмар, чтобы я не пошел на грабеж или воровство, чтобы не стал преступником. А скорее всего, она боялась другого, она боялась, что я начну мстить.