Чжан Юэжань - Кокон [litres]

Давно пора было обедать, а я все сидел на месте. Из каменной скамьи сочился холод. Я подобрал ветку и стал с силой чертить ей по застывшей грязи, что было мочи корябал глину, представляя, что это чье-то израненное лицо, из него течет кровь. Да, нужно пролить немного крови. Всего несколько дней назад меня мучило желание мести, я не мог придумать, как тебя наказать. Но после твоего побега это потеряло смысл. Ты сделала ход раньше меня, и как бы я теперь ни поступил, все было бесполезно. С самого начала поисков преступника, который изувечил дедушку, я снова и снова собирался с духом, пытаясь что-то предпринять, но снова и снова обнаруживал свою беспомощность, все, что я мог, – оставаться пассивным наблюдателем. Подняв налитый силой кулак, я не знал, куда его обрушить.

Я ковырял палкой землю, пока палка не переломилась. Понял, что плачу, задрал голову и яростно шмыгнул носом, но слезы было не удержать. И тут в рощице появилась Шаша, увидела меня и тоже направилась к каменному столу. Остановилась метра за три и не мигая уставилась на меня.

– Вали отсюда! – крикнул я.

Она продолжала стоять, не сводя с меня пытливого взгляда, как будто хотела выяснить, что означает выражение на моем лице.

– Вали отсюда, не слышала?

– Ты плакал, – осторожно констатировала Шаша.

– Проваливай, кому говорю! – Я вскочил с лавки, схватил Шашу и закрутил ей руку за спину. Наверное, она решила, что я хочу поиграть в жмурки, как раньше, и захихикала. Я надавил сильнее, пока ее улыбка не погасла. Шаша застонала, кривясь от боли. Я отпустил ее, поднял с земли рюкзак и пошел прочь.

На третий день после уроков ко мне снова подошла Пэйсюань, сказала, что со мной хотят поговорить полицейские, и велела зайти в отделение. Иди сейчас же, сказала она. Уверен, если бы Пэйсюань не спешила домой, чтобы ухаживать за бабушкой, то сама бы отконвоировала меня в отделение.

Зайдя в полицейский участок, я первым делом наткнулся на твоего дедушку. Впервые я видел его так близко. Я отвернулся, чтобы затворить дверь, заодно успокоил дыхание. Полицейские недавно кипятили уксус [71] В Китае долгое время считалось, что кипячение уксуса помогает дезинфицировать помещение. , поэтому в кабинете стояла резкая вонь, смешанная с запахом табака, от этого сочетания меня едва не стошнило. Руки я засунул в карманы, но не знал, на чем остановить взгляд – на рассыпанной по полу скорлупе от арахиса, на вымпелах, украшавших стену, или на чашке в руках полицейского. Глаза сделали большой круг по кабинету и остановились на твоем дедушке. Он сидел у стены, опустив голову и сняв очки, и потирал веки.

Рука, сжимавшая дужку очков, была очень белой и маленькой, будто от другого тела. Женская ручка, ловкая и не знавшая физического труда. Я выискивал другие приметы, и тут он вскинул голову. Сердце у меня екнуло, я поспешно отвел глаза, но на долю секунды они успели коснуться его лица. Без очков оно выглядело странно, все черты будто выпирали вперед. И еще казалось, что его глаза нельзя вот так свободно выставлять напоказ, они тревожили, словно раньше времени раскрытая тайна. Я не мог сказать, что особенного в этих глазах, просто они выглядели очень старыми, намного старше его самого, точно много лет прожили на свете еще до его рождения.

Он надел очки и снова стал таким, как я его помнил.

– Нет, никакие враги на ум не приходят, – устало сказал он.

Толстый полицейский за столом кивнул:

– Похищение маловероятно. Но мы не можем оставить эту версию без внимания. Если вспомните кого-то подозрительного, я в любое время на связи.

Полицейский жестом велел мне подойти. Он раскрыл папку и уже приготовился задать вопрос, как вдруг снаружи его позвали. Полицейский сказал мне ждать, бросил сигарету в пепельницу и вышел за дверь.

В кабинете остались только твой дедушка и я. Руки и ноги у меня окоченели, вся кровь прилила к макушке, как кипящая лава к жерлу вулкана. Повисла пугающая тишина, я надеялся, что тиканье часов “Компас” и завывания северного ветра за дверью заглушат звуки нашего дыхания. Но я слышал, как мерно дышит твой дедушка, и от каждого вдоха и выдоха у меня мороз шел по коже, а страшнее всего было то, что теперь он находился у меня за спиной и я не мог видеть его лица.

Потом твой дедушка вдруг резко встал. У меня кровь застыла в жилах – что он задумал? Руки в карманах сжались в кулаки и приготовились вырваться наружу. Но он обошел меня, шагнул к столу, взял дымящуюся сигарету и дважды вдавил ее в пепельницу. Потом постоял немного, буравя глазами пепельницу, убедился, что окурок окончательно потух, и тогда только поднял голову. Он стоял совсем рядом, и я знал, что он на меня смотрит. Я тоже должен был на него посмотреть. Самым ядовитым на свете взглядом, таким, чтобы ночами он ворочался с боку на бок, не в силах уснуть, чтобы при воспоминании о моем взгляде его озноб пробирал. Но я почему-то не смог – на веки будто что-то давило, их было невозможно поднять. И я смотрел на красную сигаретную пачку, оставленную полицейским на столе, иероглифы “Пион” в конце концов стали казаться странными, почти незнакомыми, но я смотрел на них до тех пор, пока твой дедушка не сел на свое место, а полицейский не вернулся в кабинет. Я облегченно выдохнул и понял, что до сих пор крепко сжимаю кулаки, ладони взмокли от пота. Но ведь это он должен бояться поднять на меня глаза! Почему же я так струсил? Наверняка мои попытки спрятать взгляд доставили ему немало радости.