Чжан Юэжань - Кокон [litres]

– Все ужасно беспокоятся! Ее мама чуть с ума не сошла! А ты тратишь время на детские забавы. В твоем сердце нет ни капли сочувствия!

И она направилась прочь.

– Ты права, у меня в сердце одна грязь. – Я расхохотался.

Последний свет рассеялся. На небе тигриным клыком проступил бледный молодой месяц. По бассейну с формалином скользили черные блики, от его сверкающей глади тянуло холодом. Ли Пэйсюань удалялась, белоснежная, как ложь. Я крикнул ей в спину:

– Я знаю секрет о твоем дедушке. Огромный секрет, об одном… – Я сделал паузу и повысил голос: – Одном очень низком поступке, который совершил твой дедушка…

Ли Пэйсюань остановилась, оглянулась.

– Чэн Гун, я тебя предупреждаю: прекрати болтать всякий вздор!

– Почему ваша бабушка целыми днями торчит в церкви? Она кается в этом грехе, прошло много лет, но ее совесть до сих пор неспокойна.

Она развернулась в мою сторону.

– Ай, такой большой секрет, одна ты не знаешь, – добавил я.

Поколебавшись, Пэйсюань вернулась к стене:

– Это Цзяци тебе рассказала? Поэтому она и сбежала из дома?

– Не устала стоять, задрав голову? Забирайся наверх, поговорим нормально. Я не желаю тебе зла, просто, по-моему, ты слишком загордилась.

Она медленно и с явной неохотой подошла к стене.

– Не бойся. Ты правда думаешь, что там лежат трупы? Мы тебе наврали.

– Что тебе сказала Цзяци?

– Можешь положить свой рюкзак на мой. Иди сюда, я помогу тебе забраться. – Я перекинул одну ногу через стену, уселся боком и протянул ей руку.

Она пристально смотрела мне в глаза, пытаясь прочитать в них, правду я говорю или лгу. Потом пожала плечами, встала на кирпичи, схватилась за оконную ручку и, стараясь не задеть торчащие из рамы осколки, влезла на карниз. После чего в ней, похоже, развернулась идеологическая борьба по вопросу, принять ли протянутую мной руку, – это была грязная рука с черной каймой под ногтями, на тыльной стороне ладони красовались иероглифы, написанные шариковой ручкой. В другое время она бы не смогла представить, что ей придется коснуться этой руки. Но сейчас другого выхода не было. Пэйсюань сделала глубокий вдох и протянула мне руку – руку девочки из семейства врача, руку, на которой едва ли мог выжить хоть один микроб. Когда она вскарабкалась на стену, от страха из ее горла вырвался хрип. Пэйсюань отвернулась, стараясь не смотреть во двор Башни.

– Ну, я слушаю. – Глаза были слишком наивными для такой разумной девочки.

– А?

– Все это Цзяци рассказал дядя? Ведь он ее увел?

– Не хочешь узнать, что натворил твой дедушка?

– Не хочу, – ответила Пэйсюань. – Все равно я тебе не поверю. У дяди с дедушкой плохие отношения, между ними было много недоразумений. – Но смотрела она на меня выжидающе, будто хотела услышать секрет.

Я понизил голос:

– Говорят, что твой дедушка…

Пэйсюань напряженно сжала губы.

– Он… убил человека, – медленно проговорил я.

Лицо Пэйсюань дернулось и резко побледнело. Судя по выражению, Пэйсюань было непросто принять этот факт, однако не сказать, чтобы она никогда о нем не задумывалась.

– Гм, – после долгого молчания презрительно хмыкнула Пэйсюань, – смешно. Мой дедушка каждую неделю проводит минимум три операции, крайне серьезные операции, от которых зависит человеческая жизнь. Так он работает уже почти пятьдесят лет, можешь сам посчитать, сколько жизней он спас. Никто не ценит человеческую жизнь выше, ты это понимаешь? Не знаю, зачем дядя такое говорит, но это совершенно точно неправда. И Цзяци прожила у дедушки столько времени, она хорошо его знает, ума не приложу, как она могла в это поверить. Спроси любого сотрудника медуниверситета, тебе расскажут, что за человек мой дедушка, он без остатка отдается работе, все свое время посвящает пациентам. Он самый выдающийся человек из всех, кого я знаю. Пожалуйста, больше не нужно распространять эти выдумки. – Пэйсюань выговорила это на одном дыхании, глядя прямо перед собой. Закончив, обернулась и грозно на меня уставилась.

На стене было ветрено, и ее волосы немного растрепались, рукава куртки испачкались, пока она лезла наверх, и в Пэйсюань появилось что-то человеческое. Однако ее достоинства это нисколько не умалило, и хотя мы сидели рядом, я не мог избавиться от чувства, что она взирает на меня с высоты. Подавленный, я вспомнил, как струсил недавно перед твоим дедушкой, и меня затопило острым стыдом.

А трепещущую грудь Пэйсюань в эту минуту переполняло преклонение перед дедушкой. Казалось, это чувство и греет ее, и защищает. Но я одного не мог понять. Ведь это очень глупое и слепое чувство! Почему же она выглядит так благородно? Я надеялся, что смогу пожалеть Пэйсюань, это принесло бы мне облегчение, но ее удивительная гордость мешала. А других поводов уступить ей у меня не нашлось.