Михаил Гиголашвили - Кока

– Достаточно. Но не в этом дело. Её и “Переписку Екатерины” мне подарили на свадьбу. А сейчас нет ни той, ни другой. И лермонтовского романа нет.

– Муж-чекист подарил? – злорадно намекнул Кока на всякий случай (мол, книги-то тёмные, ворованные на обысках, если их сейчас украли – не удивительно, плохое к плохому липнет).

– Нет, – отрезала бабушка и опять стала копаться в шкафу.

Кока, ругая себя за то, что забыл запереть дверцы и замаскировать дыру (но помня, что книга “достаточно ценная”), удалился в свою комнату и залёг на диван. Неприятно получилось. Но что делать? Раньше не брал из этого шкафа, а теперь взял. Безвыходняк, как говорит Сатана.

Вечером Нукри свистом вызвал Коку и сообщил, что съездил в аэропорт, где полный бардак, какие-то рейсы летают, какие-то нет, людей полно, все вповалку, шум, гам…

– Но я сумел взять два билета на Минводы. В конце концов, никто нас не заставляет ничего покупать. Не понравится ситуация – развернёмся и уедем, а в Тбилиси отдадим Сатане его деньги – и всё. По воровским понятиям меня никто не может принудить лететь за кайфом. А чтобы понятия соблюдать, есть воры и повыше Сатаны. Сатана – бандит, но не вор! И на его слово есть последнее слово вора! Откуда я это знаю?.. А ты забыл, кто мой дядька? Он десять лет отсидел. Много чего узнал я от него, пока его цирроз не убил.

– И на когда билеты? – с замиранием сердца спросил Кока.

– На послезавтра. До Минвод. Потом на автобусе или маршрутке – до Пятигорска, там недалеко, километров тридцать-сорок… Бумажка с адресом у тебя? Завтра принеси, по карте посмотрим, где эта Золотушка. Кстати, золотуха не простая болезнь, это туберкулёз кожи…

– Этого не хватало, – в сердцах вырвалось у Коки.

Чтобы как-то переварить информацию о билетах, он вкрадчиво спросил у Нукри, не видел ли тот случаем доброго курда, что подогрел их недавно хорошей шмалью? Нукри молча полез в вазочку, вынул коричневую горошину и кинул её на стол – горошина пару раз упруго подпрыгнула.

– Прыгучая, хорошая! Поделим! На ночной косяк хватит. Ты прав, надоело дурь клянчить то у курдов, то у татар. На зиму затариться нужно. А зима будет холодной. Старуха Маро сказала – ей видение было: всё завалено снегом по крыши, а люди в снегу ходы пробивают…

– У неё от чачи видения. Я до ночи не утерплю. – И Кока быстро заделал в сигарету свой кусочек; покурили вместе.

– У старухи Маро есть чача? – вспомнил он.

– Нет. Сын Пармен не приезжал давно. То ли болен, то ли концы отдал.

– С чего бы? Здоровый бугай! Помнишь, мы его в детстве Жиртрестом, Хозобочкой, Хозиком дразнили? Ты его ещё толстопотамом обзывал, а он не понимал. Или слонопотам?

Нукри пожал плечами.

– Люди от стрессов, инфарктов, инсультов умирают. Я хоть и редко, но в больницу хожу, вижу, что с людьми творится… Всем нужна релаксация. Кстати, а как с кайфом на Западе? Правда ли, что всё есть?

– Да, конечно. Это же товар, и очень ходкий, – ответил Кока, но добавил, что за хорошим кайфом всё равно ещё побегаешь.

После курения Коку потянуло на одиночество.

– Я пойду?

Нукри отломил от своего кусочка крупинку:

– На́, самый ночной!

За поздним чаем, когда дали свет, бабушка, кутаясь в тёплый лапсердак, всё ещё озабоченная пропажей книг, косо поглядывала на Коку и, передавая чашку, шипела и жужжала (как всегда, когда сердилась):

– Тиш-ше, чаш-ш-шка горяч-ч-чая… Обж-ж-жеч-ч-чься мож-ж-ж-жно!

Но он сделал вид, что ничего не замечает, и прибегнул к испытанному методу отвлечения – спросил первое, что пришло на ум:

– Бэбо, а почему Лермонтовская улица так называется? Там что, правда Лермонтов жил?

– Как будто не знаешь! – всплеснула бабушка руками. – Конечно, жил! В том синем доме на Алавердинской площади. Есть даже балкон, где он пил с офицерами шампанское. Кути́ла был, вроде твоего папаши. Даже, говорят, кого-то тут убил на дуэли из-за дамы. В письмах писал, что в Тифлисе был счастлив, и, если бы не бабушка, то остался бы тут навсегда! Ещё бы! Блаженствовал, наверно, как петух в курятнике! И вино, и шашлыки, и барашки, и барышни, и плоты с кинто по Куре, и хаши по утрам!

Бабушка оживилась, нацепила очки, не поленилась что-то поискать на полках и вернуться с томиком, чтобы уточнить: Лермонтов выслан на Кавказ в 1837-м. Его драгунский полк стоял в Кахетии, в ста верстах от Тифлиса, тогда главного города Закавказья, куда новости из Петербурга доходили намного быстрее, чем новости из Парижа в Петербург.

– Лермонтов тогда – уже известный поэт, притом ссыльный, что всегда придаёт вес. А какие божественные строки он посвятил Грузии! Человек просто так, не прочувствовав душой, не напишет так сильно! – И продекламировала по книге: