Роберт Уоррен - Воинство ангелов

И вдруг сон слетел с меня в темноте, потому что лампа погасла. Я проснулась, холодно и спокойно решив, что пробудилась от кошмара, но тут же подумала: нет, кошмар будет сейчас, наяву, потому что я поняла, что разбудило меня: это было мерное постукивание трости по полу в нижнем холле.

Я села на постели. Я вслушивалась в этот звук, как в пытке размеренно сжимающий пространство и время. Я затаила дыхание. Потом трость замерла, и я не выдержала, вздохнула.

Затем снизу донесся еле слышный звук закрываемой двери.

Даже после этого я с трудом заставила себя лечь. Меня трясло как в лихорадке. Я лежала, глядя в темный потолок. Луна, должно быть, вышла из-за тучи, потому что комнату заливал розоватый свет, странный для этих мест и этого времени года. С улицы донесся отдаленный крик — не то ярости и боли, не то радости, трудно было сказать.

Потом я заснула.

Проснулась я мгновенно, как бы от толчка, когда было уже совсем светло и сияло солнце, и в нижнем холле опять послышался звук, так тревоживший меня ночью. Помертвев, я села в постели.

Но звук удалялся по лестнице, затем он пропал и возник вновь уже со двора, из патио — постукивание трости по плитам. Я бросилась на балкон и, притаившись за окаймлявшими его зарослями бугенвилеи и дикого винограда, перебирая пальцами листья, трогая цветы, в которых жужжали пчелы, вглядывалась в рваные просветы между ветвями и следила за человеком внизу.

Уже на середине двора его в три прыжка нагнала выскочившая из-за вазона с апельсиновым деревцем огромная собака. Каждый ее прыжок сопровождался сухим клацаньем и царапаньем когтей животного по камням двора.

Приблизившись к Хэмишу Бонду, собака секунду помедлила, а затем встала на задние лапы, а передние положила ему на плечи так, что голова ее возвышалась над ним, огромная квадратная голова с открытой пастью и ярко-оранжевым языком, болтающимся из стороны в сторону между белых клыков в попытке лизнуть в лицо.

Когда собака прыгнула на него, Хэмиш Бонд не покачнулся и не сделал ни малейшего движения, словно удерживаемый на месте сверхъестественной тяжестью. Секунду постояв в неподвижности, он перехватил трость из правой руки в левую, а правой, потрепав собаку по шее, оттянул ее ошейник с шипами и переместил тяжелую тушу со своих плеч на расстояние вытянутой руки. Передние лапы собаки соскользнули с него и теперь болтались в воздухе, беспомощно и комично, словно то была не грозная сторожевая псина, а безобидный спаниель или болонка, выпрашивающая подачку.

Человек и зверь пристально глядели друг другу в глаза, и из оскаленной в улыбке пасти с грозными клыками вырывалось глухое гортанное похрюкивание. Человек стал издавать похожий звук, тяжело, хрипло и мерно выдыхая воздух. Три-четыре таких выдоха, и на той же ноте он повторял: «Бой! Ха-а, Бой! Ха-а, Бой!»

Так стояли они, освещаемые утренними лучами, в странном своем единении, потом рука Хэмиша Бонда чуть-чуть отпустила ошейник, и зверь с удивительной покорностью, мягко, как котенок, уронил на землю передние лапы и замер. Хэмиш Бонд погладил собаку по голове и направился к входным воротам. Собака умиротворенно глядела ему вслед.

Я тоже глядела, как Хэмиш Бонд шел к воротам. Он немного раскачивался на ходу и слегка волочил правую ногу, но шел уверенно. Мне показалось даже, что нога у него вполне нормальная, а если он и прихрамывает, так совсем чуть-чуть.

Потом я перевела взгляд на собаку, по-прежнему глядевшую в пустые уже ворота. Я поняла, что это собака той породы, о которой часто толковали в Оберлине. Их прозвали собаками для ниггеров , и я знала об этих собаках из книг, газетных статей и рассказов беглых рабов, которым удалось, избежав клыков грозного преследователя, достигнуть Оберлина на своем пути к свободе. Мне доводилось видеть шрамы, оставленные этими белыми клыками, страшные рубцы на черной коже. Выводят таких собак, как я вспомнила, скрещивая мастифа с бладхаундом, иногда примешивая к этому и бульдога.

Вот какая собака обитала во дворе у хозяина.

Но глядя сейчас вниз на это кошмарное создание, я внезапно ощутила волнение и какую-то сумасшедшую, бешеную радость от мысли, что буду свободна . Очевидная опасность укрепила во мне волю, желание освободиться, и, почувствовав себя сильной, я обрадовалась.

Между тем страшное животное, понурившись и плавно двигая железными своими мускулами, удалилось обратно в тень за вазон с апельсиновым деревцем.

Я вернулась с балкона в комнату, чувствуя, что бодрая, вызванная опасностью решимость угасает во мне. Я опять осталась один на один с пустой комнатой, новым днем, одинокой моей жизнью. Внутри все, казалось, высохло и помертвело.