Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Пальцы Тобайеса весьма чувствительно сжали мне плечо.

— Дорогая, — сказал он, — я настоятельно напоминаю тебе, что абсолютно уверен в том, что лейтенанту не хочется больше об этом говорить. Кроме того, у нас всех сейчас другие заботы. Этот человек, что прискакал сюда… — Он осекся и похлопал меня по плечу. — А вообще, — сказал он и улыбнулся мне, — лучше всего нам выпить еще кофе. Здешнего, прекрасного, удивительного, вреднейшего для здоровья луизианского кофе.

И я пошла варить кофе, потому что служанка к тому времени уже ушла. Очень спокойно я занялась кофе, принесла его в гостиную — горячий, как огонь. Они пили его, и я пыталась, но не могла сделать ни глотка.

В спальню Тобайес пришел, когда уже было очень поздно. Измученная, я спала и проснулась лишь когда он, отдернув москитную сетку, лег рядом со мной. Я заворочалась, и он легонько притянул меня к себе, а я, лежа к нему спиной, уютно прикорнула, прижалась, вдавившись в него и положив голову на его правую руку. Мы часто спали в такой позе, когда его правая рука покоилась у меня под головой, а левой он обнимал меня. Я была настолько меньше его, что длинное тело его словно складывалось, и я оказывалась внутри, наслаждаясь ощущением безопасности.

Снаружи был лунный свет. Отдельные лучи пробивались сквозь жалюзи. В саду пел пересмешник. Я знала, что при луне он может петь часами. Мне хотелось, чтоб он замолчал.

— Тобайес, — сказала я.

— Да, дорогая.

— Я люблю тебя, милый, — сказала я.

— И я люблю тебя, дорогая.

— Давай уедем отсюда, — сказала я. — И поскорее. Поедем в Массачусетс. Или еще куда-нибудь. — И перед моими глазами забрезжила, заискрилась картина: ряды голых деревьев на улице, вечер, посверкивает снег, и я иду по улице, а рядом со мной Тобайес.

— У меня здесь работа, — донеслось до меня.

— Но работать здесь так трудно, — сказала я.

— Однако необходимо, — заметил он.

— Безнадежное это дело, — сказала я.

— Я не теряю надежды, — сказал он.

— Вот, например, лейтенант Джонс, — сказала я. — Думаю, даже он не испытывает благодарности!

— А почему он должен испытывать благодарность? У него вся спина в шрамах, можно и озлобиться.

Я представила себе эту спину в ужасных шрамах.

— Что же касается благодарности, — сказал Тобайес, — то работаешь не ради нее. Работаешь, чтобы жить в мире с самим собой.

В мире с самим собой… Как ни странно, но слова эти проливали в мою душу свет и залечивали раны. Мне они виделись какой-то волшебной мазью, целительным бальзамом, врачующим корявые рубцы и стигматы на черной спине. Стоило прибегнуть к этой мази — и рубцы исчезали как не бывало. Спина становилась гладкой, с безупречной кожей и лепными мускулами под ней.

И я словно очистилась душой, получив прощение.

Я сжала руку Тобайеса, обхватившую мои плечи.

— О милый, — прошептала я, — какой же ты хороший!

Это было истинной правдой — он был очень хорошим, и ночь, тоже очень хорошая — шла своим чередом, и вскоре луна исчезла и пересмешник замолк, но я уже не слышала этого, уснув, и весна катилась к лету, отцвели последние камелии и азалии, но еще стояли в полном цвету мирты и распускались бугенвилеи; с приходом лета с залива после полудня все чаще стали приплывать облака — серые, цвета грязной шерсти, тогда ясное небо затягивало черным дождем, а потом вновь, часам к трем, солнце начинало палить так, что от черепицы валил пар и мир вокруг день за днем, ночь за ночью, казалось, ждал, пока лето наберет силу, чтобы исчерпать себя; говорили о малярии, и мистер Монро, бывший мэр-конфедерат, вновь стал мэром, потому что президент Джонсон специальным указом простил его.

Президент Джонсон и все эти люди в Вашингтоне — Самнер, Стивенс и остальные — определяли судьбу Луизианы и с нею мою судьбу.

Что касалось Луизианы, президент мечтал о возвращении ей статуса штата в рамках конституции 1864 года и о принятии представителей Луизианы в Конгресс, однако Самнер и те, кого называли радикалами, стремились свести статус Луизианы к правам территории до тех пор, пока она не предоставит неграм возможность голосовать. Относительно мотивов этих разногласий шли всякого рода толки. Говорили, что Джонсон, оставаясь все-таки южанином, выступил за Союз только потому, что в бедном своем неграмотном детстве, проведенном в горном захолустье, он люто ненавидел равнинных аристократов. Но теперь поговаривали, что эти аристократы, не успев умыть рук после кровопролития, пролезли в Белый дом и подкупили президента нещадной лестью, а тот, хоть и ненавидел их, в ненависти своей всегда втайне восхищался ими, скорбя о невозможности сравняться с ними, вот потому-то он и готов был сейчас пойти на предательство по отношению к Союзу. Противники же утверждали, что единственное стремление радикалов — это власть, это введение тарифов, это твердая валюта и выплата национального долга.