Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Он поставил кофейную чашечку четко, негромко стукнув ею о блюдце.

— Однако, — заметил он, — ты не призналась в том, что знакома со мной. — И после секундной паузы: — Может быть, ты сказала это потом?

— Вообще-то… — начала я, — …вообще-то я ему не сказала. Не с умыслом, конечно, просто, понимаешь, так уж получилось. Строго говоря, муж мой знает о моем происхождении. Но кое-что… кое-какие мелочи мы с ним не обсуждали. Просто потому, что это неприятно вспоминать… связано с тяжелыми переживаниями.

Потупившись, я глядела на чашечку, которую вертела в руках, пытаясь сформулировать мысль.

— Иными словами, — произнес он своим низким хрипловатым голосом, — иными словами, ты не желаешь считаться чернокожей?

Кровь прихлынула к моим щекам, и чашечка в моих руках дрогнула, еле заметно заколебалась.

— О нет, нет, — выдавила я.

— Значит, майор Сиерс не желает иметь чернокожую жену?

Я поставила чашечку на стол.

— Послушай, — сказала я, чувствуя, что, будь у меня в руках оружие, я сейчас убила бы его, — послушай, это несправедливо. Ты ведь знаешь моего мужа. Знаешь его характер, знаешь, что́ он за человек, знаешь его благородный идеализм и как мало заботит его мнение окружающих. Ты знаешь, как он…

Он пожал плечами, и меня захлестнула ненависть.

— По-моему, для себя он делает максимум, — сказал он.

— Ты это говоришь о своем друге? О человеке, который так восхищается тобой?

— Никому не дано стать иным, чем создал его Господь, — заметил он.

— Ладно, оставим его в покое. Что же касается меня…

— Я не виню тех, кто не желает быть чернокожим, — сказал он. — Думаешь, мне было очень приятно, когда меня поймали, бросили в тюрьму и стали сечь сыромятными ремнями? Удовольствие маленькое!

Он внезапно поднялся из-за стола.

— О, вот за что ты меня ненавидишь! — воскликнула я.

— Ненавижу? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз, переспросил так, словно само звучание этого слова должно было подсказать ответ.

— Да, — сказала я, — ненавидишь меня. Ведь это же из-за меня, из-за того, что ты захотел мне помочь, тебе пришлось уйти, вытерпеть порку.

— Я вовсе не ненавижу тебя за это, — произнес он. — Наоборот, я должен быть тебе благодарен.

— Благодарен?

— Освободил меня не мистер Линкольн, — сказал он. — Освободила меня ты.

— Я?

— Да, ты, — подтвердил он. — Ты и Чарльз. И тот тип с сыромятными ремнями. О, если б не история с тобой, я, может быть, до сих пор жил там и пресмыкался перед старым Бондом. Еще бы — ведь я был к’ла! К’ла! И он выбросил вперед правую руку в жесте отвращения.

— Но ведь он был добрым! — невольно воскликнула я.

— Добрым, — согласился он. — И это самое страшное. Страшнее сыромятных ремней. Старик Бонд был добр — вот за что я его особенно ненавидел!

Он придвинулся ко мне, не спуская с меня внимательных глаз.

— Слушай, — сказал он тихо и хрипло, — скажи мне правду, разве ты не ненавидишь его за то, что он был к тебе добр?

— Нет, — сказала я, — нет, — в отчаянном прозрении ощутив вдруг всем существом, что если б рядом находился Бонд, он защитил бы меня и я была бы в полной безопасности.

Но тут в комнату вошел вовсе не Хэмиш Бонд. Наконец-то возвратился Тобайес — озабоченный, нахмуренный, с какими-то бумагами в руках.

— Дело серьезнее, чем я думал, — начал он.

Но я прервала его:

— О, ты должен послушать то, что рассказывал мне лейтенант Джонс!

— О чем же он рассказывал? — вежливо осведомился Тобайес.

— Это ужасно! — воскликнула я. — Как он был рабом! Как его пороли! Его привязали к столбу и пороли сыромятными ремнями. Прямо по голой спине! — Я повернулась к лейтенанту Джонсу. — Ведь так, правда? — спросила я. — По голой спине?

— Да, — сказал он, и мне показалось, что на губах его мелькнула хмурая улыбка.

— Удары сыпались один за другим, — сказала я, — сильные, до крови. И скоро вся спина была в крови.

Тобайес положил мне руку на плечо.

— Да, дорогая, — негромко сказал он, — это совершенно ужасно, и я уверен, что лейтенанту Джонсу неприятно сейчас это вспоминать.

— И шрамы, — сказала я. — Удары эти оставили страшные шрамы.

Я мысленно увидела эти шрамы — уже зажившие раны, оставившие после себя рубцы — выпуклые, грубые, как пеньковая веревка, как дубовая кора, черные рубцы с сероватой коркой, бугрящиеся на коже, симметрично переплетающиеся на голой черной спине. Казалось, я кончиками пальцев чувствую их шершавость.

— Грубая, как кора дуба… О, какой же это был ужас!