Роберт Уоррен - Воинство ангелов

И полковник отвечал что-то. К тому времени он совершенно оправился, пришел в себя, но я не вникала в их разговор, потому что неожиданно вспомнила, как Тобайес отстаивал идею ограниченного избирательного права, вводимого постепенно — ведь именно это и заставило его отца взяться за перо. Потом вспомнилась буква «V» между бровей, как морщился он, читая мне вслух письмо отца, как отложил письмо, не дочитав, дойдя до рассуждений об общенациональных интересах и о том, как связана в конце концов добродетель с благосостоянием. Неужели отцу удалось убедить его?

Но в разговор вмешался Сет.

— Я за абсолютно равное для всех избирательное право, так как оно представляется мне абсолютным благом! Иных доводов я привести не могу.

Нет, это не отец убедил Тобайеса, догадалась я. И не Сет. Убедил его полковник Морган. Убедил бежать без оглядки от общих дел с ним. Но если не это, значит, пойти по стопам отца. И тут явилась внезапная мысль работать в Бюро, и он ухватился за это как за единственное спасение — и от полковника, и от отца. И опять передо мной возникло это видение — Тобайес, который силится подняться и уплыть вдаль, оторваться от чего-то вязкого, топкого, серого и порочного.

А Тобайес говорил:

— Да, полковник, я опять буду заниматься неграми. Знаете, кто был самый храбрый на войне? Самый черный из всех! Его звали Оливер Кромвель Джонс, и он сумел возглавить отряд в ту ночь, когда Форрест предпринял внезапную атаку на наши позиции. Мятежники тогда свалились как снег на голову, и некоторые из наших ударились в панику. Разумеется, большинство были негры. Но среди паникеров оказались и белые. Да и что удивительного, когда из темноты прямо на тебя прут эти волосатые черти и как бешеные кричат «ура» срывающимися визгливыми голосами. От этой картины потом годами не отделаться — во сне являться будет. Со мной, во всяком случае, это так и было, сознаюсь. А если ты еще и негр, и в памяти твоей это прочно засело, и ты безоружный со сна, а черти эти наседают и орут «Бедфорд! Бедфорд!», а ты знаешь, что Бедфорд — это сам дьявол из преисподней, а еще они кричат «Смерть ниггерам!», а ведь ты ниггер и есть, а черти эти наклоняются в седле и стреляют чуть ли не в упор, и негде укрыться, и горящие факелы освещают палатки, где тоже дерутся, и фургоны полыхают огнем.

Но этот Оливер Кромвель стоял как скала, орудуя мушкетом, он выбил из седла одного-двух атакующих и собрал отряд воедино, ей-богу. Я выхлопотал ему офицерский чин, хоть даже и с черным отрядом это было нелегко.

Вот этот Оливер Кромвель будет у нас в городе на этой неделе. Приглашаю вас на обед, где будет и он. Вы пожали руку негритянскому прихвостню, так почему бы не пожать руку и негру?

Полковник похлопал Тобайеса по плечу.

— Ох, старина Тоби! — с непоколебимым добродушием воскликнул он. — Ничего-то вы не делаете наполовину! Если уж нравится, так непременно за стол сажать! — И он расхохотался, в восторге от собственной проницательности.

Мисс Айдел бросила взгляд на меня.

— Так вы действительно его пригласите? — спросила она.

— Конечно, — сказала я. — Почему бы и нет?

Взгляд мисс Айдел был ласков.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала она.

Лейтенант Джонс немного опоздал. Когда он пришел, я находилась в гостиной с другими гостями и не видела его до тех пор, пока Тобайес не прервал мою беседу, сказав:

— Дорогая, разреши представить тебе лейтенанта Джонса.

Глаза мои скользнули по синему с золотом мундиру, высокой фигуре, черному незнакомому лицу, и я уже протягивала руку, возможно, с некоторым избытком любезности и гостеприимства, готовая произнести приветственные слова.

Но слова эти буквально замерли на моих губах, потому что лицо надо мной, очень черное, черное той чернотой, что, одолевая внезапную шаткость стен, соперничать могла лишь с чернотой черной земли, темных дебрей на ней, с чернотой ночи, вдруг перестало быть лицом незнакомца. Лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом был Рору.

Но моя рука, оказавшаяся проворней сознания, уже поднялась, протянутая ему. Я ощутила крепкое пожатие сухой ладони. Глаза Рору глядели мне прямо в глаза.

Потом с большой важностью и безразличием он произнес:

— Рад познакомиться, миссис Сиерс.

Говоря откровенно, слова приветствия на моих устах заморозило удивление. Удивление было лишь внешним покровом, сквозь который рвалось, раздирая его, узнавание.

Я не об узнавании Рору говорю, представшего передо мной, а узнавании самого факта его появления, факта , которого странным образом я видела и ожидала — ожидала того, как он возникнет, из царства неопределенных возможностей, темных, как темные дебри, куда скрылся Рору в тот давний достопамятный день в Пуант-дю-Лу, оставив лежать на полу бесчувственное тело Приер-Дени и не обратив внимания на мои крики, несущиеся ему вслед. Да, он исчез тогда, чтобы навеки запечатлеться в единственности этого отошедшего в прошлое мгновения, застыв в нем, как застыли некогда в упавшей на город темной лаве жители Помпеи, о чем известно нам из книг и преданий.