Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Сет взглянул мне в глаза.

— Сожалею, но это невозможно, — сказал он. — Видите ли, я уже согласился остановиться у полковника и миссис Мортон, приняв их приглашение. Они написали мне заранее.

Наверное, я даже охнула. В мгновенно наступившей тишине Сет встал, прямой и жесткий, как шпицрутен. Потом он сказал:

— Мне пора.

Он обменялся рукопожатием с Тобайесом и сделал шаг ко мне. Я проводила его в прихожую до дверей. Уже выходя, он вдруг замешкался и окинул меня суровым взглядом.

— Тобайес Сиерс, — сказал он, — человек высокодуховный. Ему предстоят великие дела. С Господней помощью мы должны всячески способствовать этому.

Вспыхнув от негодования, я все же пересилила себя и сказала ровным голосом:

— Нет нужды разъяснять мне достоинства моего мужа.

Гнев мой нисколько не смутил его. Он продолжал глядеть на меня внимательно и пытливо. Потом сказал:

— Как нет нужды разъяснять и мне ваши достоинства.

Я оторопела. Все еще не придя в себя от изумления, я услышала вдруг вопрос, заданный все тем же пытливо-суровым тоном:

— Вы счастливы?

Я хотела было ответить «да, да, счастлива», но он продолжал, и голос его был суров как никогда:

— Я желаю счастья вам и Тобайесу. Это очень важно для вас — быть счастливыми, идти к той чистой, совершенной радости, о которой я когда-то говорил вам…

— О, я хочу простого счастья! — воскликнула я. — Быть счастливой как все, как люди вокруг… о, вы должны понять меня… как первый встречный, как любой прохожий на улице…

— Как люди вокруг… как люди, — эхом отозвался он и замолчал. Казалось, слово это чем-то его озадачило, потому что он повторил его.

Внезапно встрепенувшись, он откланялся и ушел.

На секунду я даже прислонилась к дверному косяку, давая улечься непонятному волнению. Потом направилась в заднюю гостиную к Тобайесу.

— Господи, — воскликнул он, — о чем можно было так долго разговаривать?

— О тебе, — со смехом отвечала я, — и ни о ком другом, милый! Бедняга Сет хочет удостовериться, что ты счастлив. А ты и вправду счастлив, милый? — Я подошла к нему пританцовывая и, чуть приподняв подол кончиками пальцев, пропела: — Ты счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив? — После чего увидела, как лицо Тобайеса расплылось в этой его изумительной, неподражаемой улыбке. Он протянул ко мне руки, и сердце мое рванулось к нему, подпрыгнув самым натуральным образом.

О, зачем только понадобилось внешнему миру вторгнуться в нашу жизнь!

Но мир этот был тут как тут, вползал незаметно, как сквозняк в дверную щель, гнездился по углам, как пух, вламывался, как слон в посудную лавку, — все эти люди, речи, бумаги и письма, письма от друзей по Кембриджу, споривших, дававших советы, письма из Личфилда от отца Тобайеса, старинного приятеля Эмерсона, фабриканта, помогавшего деньгами и оружием истекавшему кровью Канзасу, банкира, знатока греческого, прогрессивного предпринимателя и реформатора труда на своих фабриках, верившего в Христа как в идеал человека, бесстрашного яхтсмена, чье красивое немолодое лицо я видела на портрете: лоб ученого, глубоко посаженные глаза с морщинками по углам от ветра и непогоды, нос — дерзкий и острый, как сабля пирата, решительность выдвинутого вперед подбородка чуть смягчают бакенбарды — лицо сына без ослепительной красоты его, камень, из которого высечена была эта красота; сын показал мне его портрет со словами: «Вот, это отец», а потом добавил: «Тебе надо познакомиться с ним. Он, можно сказать, человек образцовый».

Письма от отца приходили каждую неделю — толстые, исписанные черными чернилами, твердым решительным почерком, так же решительно судящие обо всем на свете:

«…как мне представляется, против твоей идеи постепенного и ограниченного введения избирательного права можно выставить один довод с точки зрения свободных негров. Ты прав, когда говоришь, что судьба Республики зависит от просвещенности электората и о просвещении его надо заботиться. К просвещению способен всякий, иначе зачем бы Господу посылать к нам в мир человека во всех отношениях совершенного в качестве недосягаемого образца, к которому мы тем не менее должны стремиться? Nulla gens tam fera… eius mentem non imbruerit deorum opinio. [37] Нет дикаря …чей разум не затмевал бы мнения богов ( лат. ). Избирательное право само по себе будет воспитывать черных, мы же будем стоять поодаль с букварем и мушкетом, осуществляя контроль и защищая черных в их правах. Но постоянно держать армию в этой стране невежества и мятежа для защиты прав черного населения мы не собираемся — это было бы как непозволительно дорого, так и чревато большими сложностями. Избирательное право, раз установленное, явится защитой самому себе. К тому же черные станут голосовать за республиканцев, что предотвратит возможность сговора между покоренным Югом и неукротимым Западом в желании пренебречь национальными интересами и нашими либеральными ценностями и подорвать нашу экономику. Не хочу выглядеть так, будто интересы денежного мешка для меня дороже идеи справедливости, и ты, сын мой, знаешь, как твердо верю я в конечное братское единение. Но Господь так симметрично устроил мир, что Добродетель, вначале, по-видимому, одетая в лохмотья, в конечном счете является нам в облике добропорядочного исправно платящего налоги джентльмена».