Юрий Рытхэу - В долине Маленьких Зайчиков

Вместе с Праву они часто мечтали о том, когда стойбище Локэ вступит в колхоз.

Это было бы хорошо! Тогда у Коравье успокоилось бы сердце и он перестал бы чувствовать вину за то, что люди его родного стойбища живут не так, как надо… Коравье считается колхозником, но до сих пор стоит как бы в стороне от других. Может быть, это оттого, что об никак не привыкнет считать своим колхозное стадо. В стойбище Локэ он знал каждого оленя: как его выхаживали, сколько раз ставили, когда он падал, сгибая тонкие, слабые ноги. А колхозное стадо… Оно, конечно, как уверяют Праву и Ринтытегин, тоже не чужое ему, раз он колхозник, но все же лучше было бы слить стадо Локэ с торвагыргынским.

Такие раздумья портили ему настроение. Разговорчивый и общительный, он вдруг замыкался в себе, особенно когда разговоры о колхозных делах становились ему непонятными.

Раньше все его мысли крутились около Росмунты, сына, стада и маленького стойбища, теперь каждый день приносил новую пищу для размышлений. Однажды его заинтересовали слова: ответственность за порученное дело. Разговор шел о работе Сергея Володькина, но Коравье задумался над тем, что у него самого нет настоящего порученного ему дела, за которое он должен был отвечать перед колхозом. Он пожаловался на это Праву, но тот ответил, что Коравье является представителем Советской власти в стойбище Локэ – это и есть его дело…

В стойбище Локэ Коравье исправно посещал занятия в школе для взрослых, хотя ему на них было не очень интересно: он давно обогнал своих односельчан, которые только начинали читать по складам.

К успехам Росмунты Коравье относился с удивлением и некоторой неприязнью. Она быстро догнала его в умении читать, но особенно большие успехи делала в русском разговоре.

– Можно подумать, что ты когда-то уже умела говорить по-русски, – с оттенком раздражения сказал ей однажды Коравье.

Росмунта не обиделась на это замечание и мягко возразила:

– Ты же знаешь, что я никогда не умела разговаривать по-русски и услышала первые русские слова в тот же день, что и ты.

Коравье дошел до стада. Животные, чуя в нем своего человека, не шарахались в сторону и спокойно копались в снегу, отыскивая скудный на вид корм, дающий, однако, им силу проходить огромные расстояния по снежным просторам, противостоять ураганным ветрам и жестокому морозу. Коравье привычным взглядом окидывал оленей, примечая все стати, возрасты, и то, что чужому в тундре человеку кажется серой массой рогатых животных, оборачивалось для Коравье картиной жизни.

Он замедлил шаг, заприметив пастуха, сидящего на небольшом снежном возвышении. Это был Кымыргин. Он курил папиросу, и синий дымок таял в снежно-голубом воздухе. Кымыргин тоже увидел Коравье, однако, продолжал сидеть, ожидая, когда тот подойдет ближе. Еще летом, когда они вместе кочевали, бригадир привязался к изгнаннику из стойбища Локэ к видел, как трудно он входит в непривычный для него мир.

– Пришел?

Коравье молча кивнул и присел рядом с Кымыргином.

– Когда собираетесь дальше в путь? – спросил Кымыргин.

– Как Бычков починит немного трактор. Праву хочет еще одну беседу провести, а доктор Наташа полечит ногу Мыткулина.

Кымыргин вдруг жестко сказал:

– Поделом ему! Зачем полез по горам? Никто его не просил!

За несколько дней до приезда агитбригады один из пастухов Кымыргина бросился вдогонку за горным козлом и сорвался. К счастью, отделался вывихом ноги. Но могло кончиться хуже. Обледенелые скалистые горы таят в себе множество опасностей. Мыткулин лишь недавно пришел в бригаду, и Кымыргин сильно надеялся на него: как-никак парень кончил семилетку и в отличие от своих сверстников не повернулся спиной к тундре. Все в бригаде обрадовались ему и закрывали глаза на то, что Мыткулин оказался совершенно беспомощен в тундре. За ним всегда нужен был глаз, как за малым ребенком. Каждому пустяку, который настоящий оленевод должен знать с рождения, его приходилось учить. Кымыргин в сердцах отпустил однажды несколько крепких словечек в адрес учителей, которые не научили Мыткулина самому главному и нужному на земле – умению работать.

– Молодой, еще образумится, – заступился Коравье за молодого пастуха.

– Но сколько времени пройдет зря, пока он станет настоящим оленеводом? – с сожалением произнес Кымыргин.

– У вас тут хорошо! – с невольным вздохом сказал Коравье.

– Это верно! – Кымыргин оживился, и мрачное выражение исчезло с его лица. – Иногда мне кажется, что на земле нет лучшего места, чем наша чукотская тундра! Но каждому свое нравится. Вот я был в Москве…