Роман Солнцев - Золотое дно

— Валера, есть некое соображение. — Он помнил, Туровский очень любит слово «некое». («Я подготовил некий меморандум. У меня некие идеи».)

Кисло сморщившись, Валерий остановился и, словно вспомнив, кто перед ним, улыбнулся вполне приветливо.

— А, ты. Что?

— Ты почему на Ивана Петровича? Ты знаешь, как он страдает? А ведь не он бил Ваську…

— Да все уже забыто! — переменившись в лице, раздраженно прошипел Туровский. — Васька, водка… Мы стройку спасаем. А Климов твой сегодня лезет в прорубь.

— Да?! — ахнул Хрустов. — Спасибо!

Туровский ничего не ответил, лицо его было, как всегда, скорбно, словно он знал что-то такое, чего никогда не узнать и не понять Хрустову. Но Леве, разумеется, было также известно о результатах бурения перед плотиной: до самых ряжей — лед, и даже далее — до защитной косы — слоями, пирожками, но лед, лед почти до самого дна. Эта намерзшая громадина заслоняет донные отверстия, вплоть до пятой «дырки» напрочь. И огромная река не успевает проходить через относительно свободные от льда отверстия. Как теперь быть? Насосами перекачивать с верхнего бьефа в нижний? Таких насосов в мире нет, и уж тем более в СССР. Может, решат взорвать кусок плотины, когда уже станет неизбежна катастрофа?

Хрустов немедленно высказал эту идею Туровскому, который в ответ на это раздраженно зашевелил плоским носом.

— С ума сошел!.. Взрывать — плотина треснет. На нее и так давит. А она еще сыроватая. Ты лучше работай на своем рабочем месте. — И словно вспомнив, какая еще недавно была между ними дружба, добавил. — Как-нибудь поговорим. Я к тебе приду или ты ко мне… — И быстро ушел, прикрывая обеими ладонями в кожаных перчатках от ветра щеку.

— Хруст, чего волынишь? — окликнул удивленно Майнашев.

Хрустов, опомнившись, побежал к вибратору, чтобы снова прыгать с ним на вязкой теплой массе бетона. Согрелся и затем вылез наверх, нацепив повязку стропальщика. Стоять стропальщиком — не такая уж легкая работа, как может показаться со стороны: знай, маши руками. Здесь, на крыше блока, как в аэродинамической трубе ветер. А бетон залипает в бадье, надо его отскабливать скребком, вымажешься, окоченеешь, ангину схватишь на морозном хиусе. Легче всего и милее работа сварщика, основная работа Хрустова.

— Мы его заместители! — бормотал Лева, глядя сквозь очки на синее пламя электрода. Русая его бородка греется, потрескивает, пахнет паленым. Хрустов, откидываясь прочь, полный легкомысленного счастья, даже частушку запевает нарочито визгливым, бабьим голосом:

И первым заливисто смеется, косясь во все стороны. Вокруг пляшущего огня прыгают черные тени взад-вперед, как кусучие голодные собаки. Да, а как там наш дядя Ваня? Надо бы сходить за гребенку, посмотреть. Работа водолазов — опасная работа. Не дай бог, темная жуткая вода оборвет трос, стремительно утянет человека через бетонные норы…

Но не привелось Льву глянуть на водолазов, потому что в блок неожиданно прибыли девушки из Стройлаборатории — Маша и Аня.

Словно желая по особенному осветить этот роковой для Хрустова день, солнце к обеду стало сверкать, как весной, и кажется, даже потеплело — мороз уже не за сорок градусов, а тридцать, тридцать два. Но почему-то обе лаборантки сегодня грустны и придираются, как никогда раньше. Маша Узбекова сказала Леве, что растяжки наварены плохо, гречневая каша, а не железный припой. Серега, как первый друг и «заместитель» Климова, также в белой рубашке и расстегнутом пиджаке (фуфайку скинул при девушках — жарко!) стоял в стороне, скрестив, как капитан Немо, руки на груди. Тоненький, молодой, он был сейчас лицом пунцовый, от него шел пар, но рыженькая Нина только раз глянула на него, даже не улыбнулась. Девушки ушли к соседям — в блок бригадира Валевахи.

И тут… но — по порядку.

— Що ты не женишься? — спросил Борис, сверкая стальными зубами. — Ты ж Машке Узбековой обещал, в первом квартале.

— Во втором! — быстро отозвался Хрустов. — Во втором квартале, — повторил Хрустов. — А сейчас некогда.

— Почему?

— Я на полпути, как и ты.

— Куда? На каком пути? — попался мешковатый во всем Борис.

— От обезьяны к человеку. Чего и тебе желаю.

Борис, недавно назначенный комсоргом бригады, заметно огорчился. Он начал бубнить, что Хрустов забыл про свой общественный долг, что даже слегка зазнался, как Валера Туровский, а ведь Левка талант, его стенд «усе хвалят», а песенку, которую он сочинил за один вечер, исполняли в прошлом году на седьмое ноября, что там только две строчки вызвали возражение комитета комсомола стройки — про то, как «разойдутся туманы — и восстанут Саяны», надо было добавить «ото сна», но не влезло, вот и получилось неточно с политической точки зрения, но песенка без одного куплета оказалась еще лучше: чем короче, тем лучше… И вообще, Хрустову давно бы пора прочитать лекцию о международном положении или о чем он сам пожелает, иначе бригада не выйдет на первое место в социалистическом соревновании, не хватает лекций. Хрустов должен вспомнить о своем общественном лице. В ответ на это Левка стал весело возражать, что нельзя отделять общественное лицо от сугубо домашнего, это еще кто-нибудь ляпнет, что у человека есть уличное лицо, автобусное или магазинное… так мы далеко не уйдем… Борис обиженно махнул рукой.