Роман Солнцев - Золотое дно

— Если по серьезному, — тихо сказал Леха-пропеллер, — читал я в одном журнале, как в будущем строить будут… гайками блок стягивать не надо, доски потом от бетона отдирать… железная опалубка! Залили бетон, схватился — а она заскользила выше. И бадьи… У нас по три куба, а надо бы — восемь или десять! Я Валевахе говорил, когда у него работал: давай сами уширим… наварим полосы… а он нос воротит! Он и так первый. А тут любой другой его с этой бадьей обойдет.

«Ну, это вполне на один „зуб“… — серьезно размышлял Васильев. — Смотри-ка ты, парнишка, а видит! А встретишь где-нибудь ночью в переулке — еще подумаешь хулиган. Что же вы так одеваетесь, так странно разговариваете? Зачем все ваши словечки „хорэ“, „кранты“, мешанина фени и иностранного сора?..»

— Понимаете, доктор, — продолжал Леха негромко, — повеселее бы жизнь организовать. Вы врач, должны понимать, как важна обстановка. Психологический фактор. Хрустов, заверни ему.

Но Хрустов отчего-то сегодня был не в ударе, уныло молчал.

— Мы, конечно, понимаем, тут не КАМАЗ… далеко от Москвы… Это там деньги тучей летят. Понимаете, доктор, тараканов много, а музыки мало! Уныло! Некий ледяной остров! Вся отрада — транзисторный приемник!

— Робинзон Крузо — Кобзон Карузо, — пробормотал Хрустов.

Помолчали. Вдруг Леха-пропеллер насторожился:

— А чего вы пристали? Врете, небось? Журналист какой-нибудь? Идите к Ваське-вампиру, о нем пишите.

— Да нет, нет, я дантист, — принялся оправдываться Васильев. — Я медицинский закончил, в Красноярске. На горе, знаете?

— Вот скажи, когда я прошлый раз пил? — спросил Леха.

— Вчера, — ответил Васильев наугад.

— Точно! — поразился Леха.

— А вот мне скажите… — как бы нехотя, в сомнении, обратился к незнакомцу Климов. — У моего кореша опухоль на ноге. В армии не был… Всю жизнь опухоль — а не помирает. Рак или не рак?

Васильев, прищурясь, думал секунду.

— Парафин, — ответил он. — Ложная опухоль. За это сажают.

— Он доктор, а не фофан, — согласился Климов. И все уважительно замолчали.

Только парень в красной куртке, стоявший в стороне, странными глазами смотрел на Васильева и отворачивался. Этот, кажется, узнал или догадался. Надо было уходить. Васильев поглубже натянул папаху.

— Скажи ему, чтобы правду не ущемлял! — на правах старого знакомого бросил вослед Хрустов. Не мог он все-таки молчать. — Что Щедрин говорил о правде? То-то. Чего смеетесь? Над собой смеетесь. А лучше — поменять бы их всех! И Васильева! Без промедления! Промедление смерти подобно!

— Но сколько же можно менять?.. — как бы растерянно спросил Васильев. — Он и так тут, говорят, пятый. Да ладно, будем надеяться на лучшее. Если уж капиталисты в Америке — и те надеются на лучшее, то нам сам бог велел! Пойду к жене…

Он кивнул и пошел прочь, и когда уже выходил через пружинящие двери на улицу, в туман и тусклые огни, услышал за спиной, в бильярдной, звонкий хохот и возглас:

— Вы… вы знаете — кто это был? Васильев! Я его узнал!

Альберт Алексеевич придержал шаг.

— Врешь! Побожись на пидера! — Это голос Лехи.

— Пидер буду!

— Честное комсомольское? — это голос Сережи.

— Честное комсомольское!

О чем они дальше говорили-кричали друг другу, Васильев уже не слышал. Он смеясь уходил по улице, он словно помолодел. Но чем ближе подступал к своему дому, тем больше одолевала душу досада: надо было ему открыться и пригласить их домой. В конце концов, угостить рюмкой водки и всласть, откровенно поговорить. Нельзя. Кто-то не так поймет. Скажут: на всякий случай Васильев заигрывает с рабочими. Титов уж точно скажет.

И черт с ним! Альберт Алексеевич повернул назад и почти побежал к старому клубу. Но они уже сами шли к нему навстречу, скрипя, визжа обувью по лиловому ночному снегу, эти шестеро молодых людей. Да, это были они. Увидев Васильева, резко двинулись в сторону. Но Альберт Алексеевич поднял руку, подошел к ним:

— Ребята… глупая игра… извините. Да, это я, Васильев. Начальник стройки.

Рабочие, попятившись, отчужденно молчали.

— Мне в самом деле нужно поговорить с вами. Не пройдемте ко мне домой? Идемте! Там никого нет.

Рабочие молча переминались на морозном снегу. Васильев понял, что они не пойдут, если он не будет очень настаивать — молодые люди гордые, со своим мнением обо всем. Он схватил за руку Хрустова и быстро потащил его, остальные тронулись следом…

В квартире было холодно. Васильев поставил на плиту чайник и налил гостям водки. Гости переглянулись, отказались, а потом все, кроме Климова, выпили. Васильев включил магнитофон — пел Высоцкий. Ожил и Климов, словно проснулся.