Роман Солнцев - Золотое дно

Васильев рассерженно открыл дверцу одного грузовика — в кабинке целовались парень с девушкой. Парень лениво оглянулся:

— Че надо?!..

Альберт Алексеевич понял, как он будет смешон сейчас со своими претензиями, с силой захлопнул железную дверцу, подошел к другой машине. Здесь никого не было, движок мерно работал, в щитке торчал ключ. Васильев сел за руль и включил сцепление, грузовик, с трудом тронувшись с места (примерзли колодки), потащился мимо мутных огней кафе «Ермак» в темноту. Пусть хоть побегает шофер, поищет свою машину…

Соскочив на землю, Васильев постоял в раздумье — что-то на площади еще вызвало у него раздражение — и вернулся на освещенное место. Ах вот что! Кафе называется «Ермак», парикмахерская — «Лада», магазин — «Садко», другой — «Витязь»… Черт знает что! Как слащаво всё и однообразно! Есть же прекрасные местные названия: Зинтат, Большой порог, Борус, Майна… Неужто нельзя было подумать!

Зашел в Управление, от вахтера, с его телефона попросил соединить с квартирой председателя поселкового совета Кирюшкина.

— Это позор! — ругался Васильев. — Подготовьте решение — немедленно сменить дурацкие названия. Да, все! Разнообразить надо. Да, мое мнение!

Но когда вышел на мороз, подумал с горечью: «О чем печешься?! Неизвестно еще, останешься тут или нет. А тоже — лезешь в языкознание!» Васильев покачал головой и остановился в поисках спичек — как всегда, где-то свои забыл.

Мимо шел рабочий в расстегнутом полушубке — Васильев попросил прикурить.

— Пожалуйста, — сказал незнакомый.

«Вот мой человек, — думал Васильев, всасывая через сигаретку огонь этого рабочего. — Вот мои люди. Никто, кроме них, мне не поможет. Интересно, о чем он думает, именно этот?» Но спросить не успел — незнакомый отдал ему спички и пошел дальше, он торопился. «В кирзовых сапогах — как не мерзнет?! Понькин, дубина! Немедленно заказать стройке унты!»

Альберт Алексеевич отошел от огней и лая собак к безлюдному берегу, вместо Зинтата во мраке был как бы темный провал, река угадывалась лишь по слабому сумрачному сиянию ее снежного покрова и — чуть подальше — ее незамерзающего стрежня. От великой реки тянуло таким холодом и такой силой, что Васильев усилием воли заставил себя сделать к ней еще несколько шагов.

Справа, высоко, мерцал горизонт — там маленькие немногочисленные люди лепят по кусочку бетонную гору. Вырастет ли она? Рядом из крутого берега торчат, как руки чудовищ, корни и поваленные стволы деревьев, поблескивают камни — есть в человеческий рост. Если сделать еще два-три шага, дорогу перегородит указатель:

«ОСТОРОЖНО! КАМНЕПАД!»

И Васильев двинулся именно в ту сторону, он был здесь хозяин, вправе гулять, где вздумается. Когда-нибудь забудутся и тревоги, и болезни, и несчастные случаи. Среди сопок вознесется на высоту стоэтажного дома плотина, изящно изогнутая навстречу течению — не столько для красоты, сколько для экономии материала. В плотину будет давить море объемом почти пятьдесят кубических километров…. это сколько же миллионов тонн? Но половина нагрузки через эту арочную конструкцию как раз и передастся берегам. Всё будет. Только бы сейчас не сорвалось.

Он намерзся, наспотыкался, но к себе в квартиру не хотелось — там одиноко, хотя, наверное, телефон дребезжит без конца, подпрыгивая на тумбочке в прихожей. Альберт Алексеевич заметил — молодежный клуб еще открыт, и зашел, с трудом оттянув к себе тяжелую с пружинами обледенелую дверь.

Услышал щелчки шаров — где-то играют в бильярд. Васильев побрел на звуки — и в полутемной комнатке (только одна лампочка горит) увидел компанию рабочих с киями. Они окружили самодельный столик, шарики здесь катались стальные, от подшипника, сетки луз висели нарезанные из старого бредешка.

Кое-кого из этих людей Васильев уже видел сегодня в блоке на восемнадцатой секции. А парня с негустой русой бородкой — еще и вчера, на вокзале. И паренька в красной курточке там. Эти двое не играли — смотрели.

А играл коренастый сорокалетний мужчина в очках, с бородищей. К нему обращались: «Дядь Вань». Играл высокий парень с черными украинскими бровями и стальным зубом во рту. Его назвали Борисом. Третий, помоложе, белобрысый, с открытым ртом, откликался на имя Сережа. И еще один, нервный парень без шапки, который все руками размахивал, носил странную кличку Леха-пропеллер.

— Боря! — закричал он и вновь закрутил руками. — Вы остались!

— Подставка! — обрадовался Сережа. — Я счас, ага. — Ударил и промахнулся.