Роман Солнцев - Золотое дно

Он не ответил. Подойдя ближе, я разглядел — он лежал на провисшей кровати, на грязном, по всей видимости, матрасе, глядя в невидимый потолок. Я сел на соседнюю койку. Слышно было, как по крыше шумит дождь, тянуло холодом от входа в барак.

— Дверь, видно, бомжи сожгли… — пробасил Лев Николаевич. — А в тех комнатах кроватей не осталось. А здесь еще есть, на случай новой голодовки.

Я не знал, что и сказать ему. Упрекнуть: «Зачем истязаешь себя? Зачем мучаешь близких? Нельзя же весь век бороться? Или уже мозг отравлен, ни о чем ином не можешь думать?..»

— А тебя там ищут. — Я вынул из кармана сотовый телефон.

— Куда собрался звонить?! — он перехватил мою руку.

— Галина Ивановна просила, если найду… встречу… — слукавил я. — Там у Ильи телефончик.

Он секунду помолчал.

— Дай сюда! Куда нажимать?! Понял… Алло? Сынок?.. Не обижайся. Это наши дела, стариковские. Дай трубку Сереге. Серега! — Его голос окреп. — Я сегодня ночую в нашем бараке, в нашей комнате. Слабо? — и отдал мне телефон. И сипло рассмеялся.

— С-суки!.. начальники сраные!.. как быстро забыли молодость!.. наши лозунги: братство, равенство, свобода… Родя, у меня деньги есть… сходи, купи… ну, не водки, я понимаю… каких-нибудь чернил… душа горит…

И я под дождем побежал искать гастроном или ларек, где продают спиртное. Но увы, везде всё закрыто, только мигают красные лампочки сигнализации. Вымок, пока не сообразил — воскресенье. Хотя должны же быть магазинчики, работающие круглосуточно? Нынче же капитализм?

Наконец, нашел искомое в паре километров от барака, где ждал Хрустов…

Когда я вернулся, купив бутылку красного сухого «Саперави» и 250-граммовую фляжку коньяка (вдруг Лёве станет худо), в комнате барака было уже светло — горел фонарик, валявшийся на соседней от Хрустова кровати, и там сидел сутулясь Туровский.

Я даже сразу не признал его. Без головного убора, с мокрой головой.

Он пришел пешком? Приехал на машине? Возле барака не было его джипа.

Старые друзья и враги молчали. Увидев меня, Валерий Ильич поднялся.

— Нельзя так, Лева, хватит… — тихо сказал он и качнулся. И я понял, что Туровский без сил. Нет, он не был пьян, я видел, сидя рядом с ним в кафе — он почти не пил. Да он никогда при мне и не бывал нетрезв. В давние мои приезды на стройку он держался железно, даже в кругу ликующих по случаю друзей. — Ну, что мне, застрелиться? Ты будешь счастлив? Ты же многого не знаешь.

— А я тебе сегодня что-нибудь сказал?.. — сквозь зубы отвечал Хрустов.

— Да лучше бы говорил! — Валерий Ильич махнул рукой, шагнул к двери, обернулся, разглядывая меня. — Что-то принес? Давай. Стаканчиков не купил?

Я растерянно покачал головой.

— Стаканы на подоконнике… или тут, или в соседней комнате… — отозвался Лев Николаевич и отвернулся к стене. — Я пить не буду.

Туровский посветил фонариком — подоконник был пуст, мы перешли в соседнюю комнату. Она была с дверью, Туровский захлопнул ее за собой.

Стаканы нашлись, даже три штуки, граненые, при свете фонарика они показались мутными, захватанными, да и откуда здесь взяться чистым? Да и где помоешь?

Туровский поморщился, достал из кармана платочек, намочил в коньяке и обтер верхние ободки двух посудин. И мы молча выпили, одним махом, пополам весь коньяк, и сели на голые дребезжащие койки друг против друга. И Туровский впервые передо мной разговорился.

Я видел: тяжко ему, тоскливо. А я человек и не чужой, и не свой, — возле меня можно исповедаться. Я подумал, что, может быть, еще и потому иногда со мной люди откровенничают, что лицо у меня простоватое… к тому же киваю, когда хочу поощрить рассказчика… это, видимо, подкупает… и эти тяжеленные дурацкие очки вечно поправляю…

— Ты знаешь, Родион… я ведь тоже прочел летопись Лёвы, — вдруг неожиданно зашептал он. — Мне Сережа дал на ночь… И знаешь, откуда вся неприязнь? Он пробегал, прохохотал свои годы… а мог бы стать классным инженером… может быть, даже на моем месте бы работал… Я-то два института потом закончил, на Вилюйской ГЭС тянул лямку, как замдиректора… меня, Родя, сюда пригласили! Пригласили! Я не хотел ехать, я же тутошний… а своих выскочек кто любит? Это еще со времен Рюриковичей… нам подавай арбитра со стороны, о нем никто ничего не знает, он ангел, он будет справедлив… А я тут рос, наверное, кому-то дорогу перебегал, наверное, «шестерил»… ну, было, было в юности, Родя, хотелось внимания…

Фонарик светил в угол, я не мог различить лица Туровского в темноте, но глаза постепенно привыкли и к слабому рассеянному свету, и я увидел на щеке Валерия Ильича блеснувшую слезинку.