Анатолий Калинин - Цыган

— Тогда как у вас налицо все возможности не только лично наслаждаться своим счастьем, но и поделиться им с другими остро нуждающимися в нем вдовами.

Тут уже Клавдия, переставая беззвучно смеяться и оглядываясь на дверь в боковушку, подносила палец к губам:

— Человека разбудишь.

Екатерина начинала хохотать.

— Человека! Ты его, когда вдвоем остаетесь, тоже так называешь? А может, Будулайчиком или еще как-нибудь? Может, он тебя уже и какому-нибудь цыганскому ласковому слову научил? Хватит тебе, Клавдия, ладошками закрываться. Здесь, кроме Настеньки, малых детишек нет. Ну а если не хочешь сказать, то я и сама могу у него спросить.

Но здесь уже Клавдия, загородив собой дверь, наглухо преграждала ей путь на другую половину дома. Екатерина успокаивала ее.

— Ды ты не бойся, не стану я его будить. Надо же ему после того, как он наморился за ночь на охране колхозного острова, а потом еще и дома… — Екатерина, останавливаясь, опять меняла свой голос на голос Тимофея Ильича, с горькой укоризной заключая свою речь: — Эх, товарищ Клавдия Петровна Пухлякова, в наше время да еще в условиях казачьего хутора, от людей ничего не спрячешь и не скроешь, а тем более у вас, как у руководителя бригады и члена правления колхоза, все на виду. Ты еще не успел что-нибудь подумать или сказать, а они уже наперед все знают. И только ваше чистосердечное признание, товарищ Клавдия Петровна Пухлякова… — Но в этом месте своей речи Екатерина уже не Тимофея Ильича голосом, а своим собственным, только виновато-растерянным, спрашивала: — Клава, что с тобой? Неужели это я тебя своими глупыми шутками могла до слез довести? Ну тогда прости, пожалуйста, никакого чистосердечного признания от тебя, конечно, не требуется, живи со своим бородатым квартирантом как хочешь. Кому какое дело?! Ты ведь сперва сама смеялась, а меня и понесло. Ты же знаешь, что если у меня язык развяжется, то хоть ногой на него наступи. Но все-таки я тебя, Клава, последнее время в самом деле не могу понять. Как будто одной половиной лица ты улыбаешься, а другой вот-вот заплачешь. Какого же счастья тебе еще нужно? Дочку замуж выдала, сына на лейтенанта выучила, а теперь и тот, кого все время ждала, лично сам представился на твой порог. Я тебя, Клава, совсем перестаю узнавать,

К середине января лес на острове не только грузно оседал под снегом, пригибаясь нижними ветвями до земли так, что под ними всегда стоял синий сумрак, но и снизу заметался поземкой. Сквозившая между деревьями, она обувала их в белые валенки. И совсем бы не успеть Будулаю обойти к вечеру весь остров по глубокому снегу, если бы не вытолченные до самой земли вдоль и поперек копытцами кабаньих стад тропы. Ему еще предстояло удостовериться, то ли они давно уже обжили остров, то ли из-за Дона наведывались порыться под деревьями в поисках желудей. Не смог припомнить он, чтобы приходилось ему натыкаться на их следы здесь, когда его рота прикрывала с острова огнем подходы к раздорской переправе. Но тогда и днем и ночью здесь все непереставаемо трещало и рушилось под залпами немецких танков и «фердинандов», и ни у него, ни у его товарищей не было времени обращать внимание на что-нибудь другое. Да и все живое, что только могло обитать тогда на острове, должно было, спасаясь от смерти, вслед за людьми поглубже зарываться в землю, заползать в камыши или бросаться вплавь через Дон на левый берег…

Во всяком случае, уже не одним-единственным жителем почувствовал себя на острове Будулай, когда набрел между деревьями на первую кабанью тропу. А потом увидел он на снегу и другие следы: окровавленный пух вокруг пеньков, на которых лесные ястребы ощипывали других мелких птах, заячьи стежки и петли на снегу. Но однажды — и свежие волчьи следы. Видно, совсем недавно трое волков от степи, через замерзший правый рукав Дона, нога в ногу, пересекли остров и по левому рукаву вышли к задонскому лесу.

Проследив взглядом от начала до конца их цепку на снегу, Будулай вспомнил, как председатель колхоза Тимофей Ильич Ермаков, проезжая рано утром береговой дорогой в станицу Раздорскую и встретив его с двустволкой за спиной, притормозил «Волгу» и, распахнув дверцу, с удовлетворением сказал;

— Ну вот, теперь ты, считай, снова на передовой. Хоть и один будешь на острове отбиваться от двуногих волков, а все же придется тебе круговую оборону занимать. Но и четвероногие еще не вывелись в наших местах. Особенно лосей им в обиду не давай. — И сделав прощальный жест, он захлопнул дверцу.