Анатолий Калинин - Цыган

Но где же ему было печь их теперь и где было взять зимой эту траву, в запахе которой смешивались полынь и ветер? Ответ она нашла, когда, заглянув за изгородь сада, увидела там на суглистом склоне положенный на два закопченных камня лист жести. А траву, известную только ему, он скорее всего находил где-нибудь на острове под снегом. Но спрашивать об этом Клавдия не стала у него.

Кажется, все больше нравилось ему и то, что она старалась возвращаться с птицефермы домой до его ухода на остров. Все та же злоязычная и догадливая Екатерина почти насильно начинала выталкивать ее с птичника еще задолго до того, как Клавдии положено было сдавать ферму сторожу.

— Иди, иди, как будто я без тебя ее не сдам и собственноручно не замкну все три сарая. Иди, покуда он еще свое ружжо с гвоздя не снял. Если под горку прибавить шагу, то у вас еще останется времени не только повечерять вместе. Только смотри, чтобы он тебя своей бородой не защекотал. — Неисправимая Екатерина, повертев ладонью под своим подбородком, хохотала вслед Клавдии.

Но Клавдия уже привыкла даже не оглядываться на ее слова. Что с нее было взять? Только бы и в самом деле не опоздать к уходу Будулая на остров. Иногда Клавдия, съезжая на спине со скользкого косогора, как бывало в детстве, распахивала выставленными вперед ногами задние воротца в свой двор. Однажды съезжая так кратчайшим путем к дому, она промелькнула перед Тимофеем Ильичом, который спускался из-за горы верхом в хутор. Поглядев ей вслед, он только головой покачал.

Пусть Екатерина и думает, и мелет своим языком все что угодно. Во всяком случае, не ошибалась она в том, что, возвращаясь с работы, Клавдия теперь за редким исключением обедала дома не одна, а с Будулаем. А там время покажет.

Поначалу он сам никогда не заговаривал с ней за столом. То ли придерживался своего цыганского обычая, то ли потому, что вообще был молчаливым. Он и тогда еще, как появился первый раз в хуторе, не отличался словоохотливостью, а если что-нибудь спрашивали у него, отвечал одним-двумя словами и опять постукивал молотком у себя в кузне. Единственно, кажется, с Ваней завязывались у него какие-то беседы у наковальни. Но какие именно, Ваня дома почти не рассказывал. Если же иногда и начинал откровенничать, то сразу же спохватывался, требуя от матери клятву: «Честнее комсомольское?» Слова из него тоже надо было вытягивать клещами.

Бывало, и раньше Будулай, пока идет по хутору, если его не остановят, только вежливо поздоровается или кивнет и прошагает мимо. Должно быть, поэтому все и теперь не замечали в нем той перемены, которую увидела Клавдия. Лишь Екатерина Калмыкова время от времени начинала упорно допытываться у нее:

— Но все-таки, по-моему, он какой-то не такой стал, как раньше. А по-твоему?

— Такой же, как и был, — отвечала Клавдия.

— Как будто бы идет по хутору и присматривается ко всему, как в первый раз. И с Ваней твоим, помню, прощался, когда тот уезжал на службу, как совсем чужой. Только руку пожал.

— Потому что Ваня за это время тоже вырос, а мужчины, как ты знаешь, расцеловываться не любят.

Екатерина соглашалась.

— Но только до тех пор, пока не наберутся за хорошей бутылью и не распустят слюни: «Ты меня уважаешь?» — «Уважаю». — «И я тебя уважаю». — «Нет, это я тебя больше уважаю». — «А этого не видал?»… И науважаются до того, что друг дружку за грудки затрясут. А я бы на месте Вани обиделась на него. Погоны ему еще лучше, чем бывшему моему рыжему сержанту, к лицу, — неожиданно заключала Екатерина.

Обедая или ужиная вместе с Будулаем, иногда ловила Клавдия на себе его короткие внимательные взгляды. Но тут же он, вставая из-за стола и снимая с гвоздя ружье, виновато предупреждал ее:

— Завтра утром, Клавдия Петровна, вы не ждите меня. По воскресеньям мне остров и днем нельзя бросать.

Михаил Солдатов теперь с утра до вечера мотался взад и вперед по центральной усадьбе конезавода на своем самосвале мимо окон Макарьевны, у которой квартировала Настя, не только не убавляя, а, казалось, еще больше прибавляя скорость. И никто не видел, чтобы, проезжая мимо корчмы Макарьевны, он хоть когда-нибудь высунул из кабины свой чуб. Вплоть до того самого дня, когда мотор его самосвала вдруг закашлял, окутался сизым дымом и заглох прямо перед ее корчмой. Хозяйка тут же и появилась в распахнутой калитке, спрашивая у Михаила:

— Что же это ты, Миша, совсем загордел? Даже здоровкаться перестал.

Выскочив из кабины и поднимая капот самосвала, Михаил то ли не услышал ее слов, то ли не захотел удостоить ее своим ответом. Но это Макарьевну не смутило..