Вера Колочкова - Зима Джульетты

Гоша появился на свет в дождливый и хмурый ноябрьский день, и потом, пока Юля лежала с ним в роддоме, дождь все не прекращался, и казалось, конца ему не будет до самой зимы. В узком больничном дворике, где обычно толклись под зонтами счастливые мужья рожениц, каждый день появлялись Елизавета Максимовна с сестрой, жалкие и озябшие. Но когда Юля подносила к окну ребенка, лица их начинали сиять свозь дождевое марево, губы вытягивались одинаковыми сюсюкающими трубочками, и руки одинаково складывались у подбородков, будто они молились языческому божеству. Хорошо хоть, не кланялись и в лужи колена не преклоняли. Такие были одинаковые общим счастьем и такие разные.

Потом Юля часто спрашивала себя – отчего ж так получилось некрасиво, почему они с Гошей после смерти Елизаветы Максимовны забыли про тетю Люду? И она тоже не напоминала о себе, помощи никогда не просила. Вот жизнь, людоедская штука! Закрутишься в делах, и совесть вокруг тебя тоже разматывается тонкой ниткой. А когда она тонкая, ее и не замечаешь, и не чувствуешь. Вот если бы цельный клубок был да не разматывался.

Каждый год в конце апреля они устраивали день Сашкиной памяти. Готовились к нему заранее, намывали квартиру, закупали кучу деликатесов. Стол накрывали в гостиной, чтобы со всех сторон был виден большой Сашкин портрет, звали всех родственников, знакомых, друзей… Казалось бы, обычный день поминовения, но нет. Было в этом дне еще что-то, им одним ведомое, трагическое и торжественное. То, что было нужно только им… А иначе как жить? И чем жить?

Гоша подрастал, его бабушки старели. Но неизменным оставался этот день – двадцать пятое апреля. Правда, народу с каждым годом собиралось все меньше. Ребята из институтской группы разъехались по городам и весям, друзья-альпинисты с годами остепенились, переженились и раздружились. Некому стало собираться, коротка память человеческая. Тем более у каждого в душевном запаснике есть свое горе, свои потери.

Но они все равно готовились. Все равно накрывали большой стол. И были в этот день молчаливыми, трагическими и торжественными. Говорили друг с другом тихо, боясь нарушить ауру дня. Иногда Юле казалось, что они живут ради этого дня, в ожидании этого дня…

Нет, Юля не протестовала. Ни внешне, ни внутренне. Скорее всего, это перешло в привычку – жить совместной с Елизаветой Максимовной памятью. Так и жила бы, наверное, всю жизнь, особо над собой не задумываясь и переплывая изо дня в день, из года в год, из одного двадцать пятого апреля в другое двадцать пятое апреля, если бы однажды Танька Ляпишева, институтская подруга, не приперла ее к стенке:

– Слушай, Симонова! Ты чего сама с собой творишь, а? Смотреть же больно!

– А что такое, Тань?

– А сама не понимаешь, да?

– Нет…

– Ну хорошо. Тогда я прямо в лоб скажу, ты меня знаешь. Тебе надо срочно бежать от этих бабок, пока ты в амебу не превратилась. Надо начинать своей жизнью жить, Юля! В конце концов, мужчину себе живого искать надо! А ты с мертвым живешь!

– Да как ты можешь, Танька!.. Это же мой Сашка, ты же помнишь, какая у нас любовь была. Тем более Елизавета Максимовна столько для меня сделала!

– Ну сделала, и что? И вообще, она не для тебя делала, а для сына и внука. А ты здесь вообще ни при чем, сбоку припека. Или ты собираешься всю жизнь прожить у Сашкиного портрета, как зомби? Конечно, твоей Елизавете Максимовне это на руку… Как же, безутешная невеста, ни жена, ни вдова! И всегда под рукой! Одним словом, успешно сложившийся синдром Кончиты! Ах, как романтично! А что жизнь у бабы испорчена, ей невдомек! Или она разрешит тебе чужого мужика в дом привести?

– Да не надо мне никакого мужика…

– Что? Вообще?

– Да. Вообще. Тань! Отстань от меня, а?

– Да мне-то что, я-то отстану. А вот ты задумайся на досуге. Как очередное двадцать пятое апреля уйдет, сразу и задумайся. Конечно, времени-то у тебя мало… Твоя Елизавета Максимовна с осени начинает готовиться к следующему двадцать пятому…

– Тань, хватит! Все! Не хочу больше об этом!

Таньку Юля оборвала, конечно, но зерно в душу было брошено. Да, в чем-то подруга определенно была права… Можно навсегда остаться Кончитой и жить в комфорте горя и памяти (и впрямь своего рода комфорт!), а можно начать все с чистого листа… Можно, например, сначала уйти просто на съемную квартиру, а к Елизавете Максимовне приходить в гости на пироги с вязигой. А можно попробовать в ипотеку залезть, она к тому времени уже неплохо зарабатывала. С хорошей работой опять же Елизавета Максимовна подсуетилась, включила старые связи, нашла ей приличное место. Да, она в одночасье и правда засобиралась уйти… Но не ушла. Заболела Елизавета Максимовна. Как ее оставишь одну? Совестно. И Гоше бы пришлось новую школу искать в случае переезда, жалко было его… И Сашка с портрета каждый день смотрел…