Вера Колочкова - Зима Джульетты

– Ну да, ну да… Дай бог, конечно… – снисходительно улыбнулась Елизавета Максимовна. – А из какого города ты так удачно сбежала, позволь полюбопытствовать?

– Из Красногорска… Да вы и не знаете, наверное, это совсем небольшой городок.

Юля и не поняла толком, что произошло в следующую секунду, но будто ветер перемен пробежал по лицу Елизаветы Максимовны. Даже не ветер, а ледяной сквознячок. Юля удивленно наблюдала, как Людмила Максимовна начала оглаживать сестру по плечу, тихо приговаривая что-то на ухо. Но, по всей видимости, Елизавета Максимовна не слишком со своей сестрой церемонилась, откинула ее руку слишком резко. И вопрос прозвучал так же резко, без прежней доброжелательности:

– Как твоя фамилия, девочка?

Юля растерялась. Надо было, конечно, назвать свою фамилию, но ее будто параличом пришибло, сидела и молчала, глядела испуганно. Сашка, конечно, тут же бросился ее защищать:

– Мам, ну чего сразу фамилия? Ну, Красногорск, и что? Мало ли – Красногорск! Прямо как на допросе.

И Людмила Максимовна тоже пролепетала испуганно:

– Это не то, Лизонька, не то… По-моему, у тебя уже паранойя, Лизонька. Оставь ее в покое, это не то.

– Как твоя фамилия, девочка? – снова переспросила Елизавета Максимовна и даже со стула привстала, нависнув над столом тяжелой грудью. – Ты можешь мне ответить, как твоя фамилия?!

– Си… Симонова… – испуганно проблеяла Юля, трепеща под столом ладонью в поисках Сашкиной надежной ладони.

Сашка, конечно же, ее ладонь поймал, сжал горячими пальцами. Но Юля чувствовала, что Сашка тоже напуган жесткой интонацией матери.

– А отчество? Какое у тебя отчество, девочка? Ну же? Не молчи!

О господи, страшно как… Чего она к ней привязалась? Особенно пугает это холодное «девочка», будто у нее имени нет…

– Меня зовут Симонова Юлия Борисовна, – сглотнув, произнесла твердо, глядя в холодное лицо Елизаветы Максимовны. – Только я не понимаю…

– Значит, твой отец… Его зовут… Вернее, его звали Симонов Борис Леонидович? Верно?

– Да, верно. Елизавета Максимовна, я вас очень прошу, объясните мне, в чем дело? Почему вы меня допрашиваете? И откуда вы знаете, как зовут моего отца?

– Да, конечно же, я объясню. И тебе объясню, и моему сыну тоже. Дело в том, девочка, что твой отец восемь лет назад убил моего мужа, Сашиного отца. Твой отец, Симонов Борис Леонидович, сшиб его машиной, когда он был в этом проклятом Красногорске с ревизией… Потом был суд… Ведь твоего отца признали виновным и посадили, правда? Ну что ты молчишь? Восемь лет назад… Ты большая уже девочка была, ты должна помнить!

– Да, я помню… Конечно же, я помню. Еще бы.

Юля чувствовала, с каким трудом произносит короткие фразы, как онемела спина, как холодная испарина собирается в капли, и они противно ползут по спине. Еще бы не чувствовать! Эта женщина, мать ее любимого Сашки, рассказала сейчас всю ее жизнь, всю ее боль… Да, жизнь уложилась к короткий обвинительный монолог. Сбил на машине, был суд, посадили. Все, точка. Правда, не было в монологе сноски на папино горестное раскаяние, на мамины слезы, на их поездки в колонию к нему на свидания… И не было в монологе сноски на смягчающие обстоятельства. Хотя оно и понятно. Какие смягчающие обстоятельства могут унять горе женщины, потерявшей мужа? Да, папа ехал с похорон друга. Нетрезвый был. Да, это его ничуть не оправдывает. Чужая смерть в принципе не может никого оправдать. Но он и не просил оправдания, даже от адвоката отказался.

– …А если помнишь, значит, сама все должна понимать, девочка. Дочери убийцы моего мужа нет места в моем доме.

– Папа умер пять лет назад, в колонии… – тихо проговорила Юля, будто самой себе. – Он раскаивался и очень страдал, он потому и заболел, как объяснила мне мама. Он не хотел выходить на свободу. Он хотел умереть. А мама, как узнала о его смерти, тоже слегла. И больше не встала… Они хорошие были люди, мама и папа. Просто так получилось…

– Все это слова, девочка. Слова, не имеющие значения. Факт остается фактом. Ты должна покинуть этот дом, причем немедленно. Я больше не могу тебя видеть ни секунды.

– Мам, ты чего? – в тихом отчаянии прошептал Сашка, усаживая обратно на стул поднявшуюся было Юлю. – Ну да, мой отец, Юлькин отец, понятно… Горе, конечно… А Юлька-то тут при чем?

– А ты никак не поймешь, да? Совсем голову себе заморочил? Мне еще раз повторить? Этой девушки никогда не будет в моем доме! Слышишь? Никогда! Я не смогу ее видеть!

– Мам, перестань! Ну что за шекспировские страсти? Тоже мне, война Монтекки и Капулетти!