Вера Колочкова - Зима Джульетты

– Речь идет о твоем отце, Александр! – зазвенел колоколом жесткий голос Елизаветы Максимовны. – И я не позволю тебе, слышишь? Пусть она уходит, все решено, никакой свадьбы не будет! Ты знаешь, как я тебя сильно люблю, Александр, я на все для тебя готова, но… По-другому я поступить не могу! Перед памятью твоего отца не могу!

– Мам, Юля беременна. Я тебе говорил.

– А я знать ничего не хочу об этом!

– Мам, я никогда не оставлю ни Юлю, ни ребенка! Это даже не обсуждается!

– Пусть она уйдет, Александр! И мы с тобой обсудим создавшееся положение! Вдвоем, только вдвоем обсудим!

– Тогда я уйду вместе с ней.

– Нет!

– Да!

– Ты предаешь память своего отца, Александр!

– Зато я не предаю свою женщину и своего ребенка. Пойдем, Юль. Ничего, сами справимся.

Они с Сашкой встали из-за стола, молча направились в прихожую. Сзади послышался звук отодвигаемого стула и окрик Елизаветы Максимовны:

– Не ходи, Людмила! Не провожай его, пусть идет! Пусть подумает над создавшейся ситуацией! Если ему мать не дорога, память отца не дорога… Пусть, пусть идет! Скатертью дорога! Пусть женится! Пусть будет зятем убийцы отца!

Юля с Сашей потом долго шли по улице, молчали. Сашкины желваки ходили ходуном на скулах, рука сильно сжимала ее ладонь. Было больно, но Юля терпела. Ей и самой очень хотелось плакать, а еще очень хотелось рассказать Сашке о своих детских переживаниях. Она никогда и никому об этом не рассказывала, даже близким подружкам. И Сашке не рассказывала. Стыдно было, что папа сидел в колонии. Стыдно, что был виноват. Стыдно, что мама сгорела свечкой, а она, Юля, ничем не могла ей помочь… Стыдно, стыдно, стыдно. Но Сашке сейчас тоже плохо.

– Саш, я устала… Давай на скамью присядем? Вон там, в скверике.

Он вдруг обнял ее, с силой прижал к себе. Будто очнулся. И забормотал горячо в ухо:

– Юлька, Юлька… Все, что сейчас произошло, не имеет никакого значения. Слышишь? Я всегда буду любить тебя! Ты веришь мне, Юлька?

– Конечно, верю, Саш! Зачем спрашиваешь?

– И не бойся ничего, мы сами справимся! Я на вечернее отделение переведусь, работу найду, комнату снимем.

– Да, Саш. Все так и будет. Только не волнуйся, пожалуйста. Ты весь дрожишь. И знаешь, я думаю, тебе надо еще раз с мамой поговорить…

– Да. Я поговорю, конечно. Потом, когда она успокоится. Главное, чтобы ты была во мне уверена и была со мной рядом. Сейчас же будем считать, что я ушел из дома. Я не вернусь туда без тебя.

– Сашк, это же твоя мама…

– А ты моя жена. Мать моего ребенка.

– Где же ты будешь жить? Надо ведь уже сегодня ночевать где-то? Ко мне в общагу тебя не пустят.

– А я на Эльбрус махну, завтра как раз группа выезжает! Ребята дадут снаряжение. Отпустишь меня на недельку, а? Потом-то будет уже не до этого. Надо будет комнату искать, работу… Напоследок, Юль, а?

– А можно я с тобой?

– Да куда? Тебе нельзя. Юль, всего на неделю. Ну, в последний же раз! Неделя быстро пройдет, и опомниться не успеешь, как я буду рядом!

– Ой, не знаю… Как-то мне не по себе стало.

– Да брось! Я сто раз на Эльбрус ездил, там все давно исхожено, не маршруты, а прогулочные тропинки!

– А когда, говоришь?

– Завтра утром группа садится в поезд. Там есть один свободный билет, я знаю, парень один в последний момент отказался. Если я сейчас добегу до Мишки, то успею все прокрутить со снаряжением, а утром прыгнуть в последний вагон… Ну, Юль! Отпускаешь?

– Да что с тобой делать, беги к своему Мишке!

– Юль, я тебя люблю. Провожать до общаги не буду, ладно?

– Ладно. Сама доберусь, светло еще. Беги, вон пятнадцатый автобус идет, успеешь!

– Пока, Юль! Люблю!

– Пока… И я тебя очень люблю…

Таким она его и запомнила – догоняющим пятнадцатый автобус. Легкий пружинистый бег, рубаха парусом на ветру. И потом, уже в окне отъезжающего автобуса. Образ несостоявшегося счастья. Сияющие любовью глаза, отросшие до плеч кудри, смуглое породистое лицо, улыбка…

Она узнала о его гибели через три дня. Не поверила. Какая расщелина, как это – провалился? Он же не мог, не мог… Даже на похороны не хотела идти, все ждала, что кто-то придет и скажет – ошибка, мол, извините.

Их студенческая группа приехала на кладбище в полном составе, кто-то подтолкнул Юлю в спину: надо подойти, попрощаться. Кто-то взял с обеих сторон под руки, повел… А у нее в мозгу до последней секунды пульсировало: «Ошибка, ошибка, не может быть! Он же не мог, он обещал…»

Сашка в гробу лежал спокойный, сосредоточенный, с полоской похоронной молитвы на лбу. Юля протянула руку, чтобы дотронуться до него… И больше ничего не помнила. Грохнулась в обморок, едва подхватить успели. Ей потом рассказывали, что немного в обморочном состоянии пробыла, но все равно – ничего не помнила.