Жауме Кабре - Голоса Памано

Говоря, Тарга украдкой разглядывал кабинет, чистый и опрятный, как и сам полковник: на стене, на самом видном месте, — генералиссимус и мученик Хосе Антонио, сбоку — карта Восточных Пиренеев в масштабе один к пятидесяти тысячам. А в воздухе — несносный запах отвратительного табака этого болвана Рамальо Песона, который до сих пор не проронил ни слова, словно давая ему выговориться. Валенти с некоторой опаской размышлял над тем, что означает сие упорное молчание полковника, рассеянно поглаживавшего белые, выстриженные с миллиметровой точностью бакенбарды. Наконец офицер посмотрел в окно и усталым тоном вымолвил:

— В Пиренеях нет вражеских солдат.

Отравлявшая воздух сигара тлела в пепельнице.

— Мы не принимаем участия в войне. Там могут быть только бандиты.

— Вот об этом я и говорю, полковник. Но эти бандиты прекрасно знают местность, потому что среди них есть здешние жители, гнусные предатели. Контрабандисты, пастухи, крестьяне. — Он не сдержался и ударил кулаком по столу. — И я знаю, кто это! — Он стукнул себя кулаком в грудь, как кающийся грешник. — Я ведь тоже из тех мест! Я там родился! И всех их знаю!

— Такие вещи кое-как не делаются, — спокойно ответил полковник Рамальо Песон в ответ на нетерпеливые возгласы Валенти. — Как вы, очевидно, понимаете, мне безразлично, что вы предпримете. Наверняка эти типы в чем-то виновны. Тем не менее настало время придерживаться определенных правил.

— Но я в своей деревне, в деревне, где я алькальд, вынужден ходить с охраной!

— Что ж, служба Отечеству — нелегкое дело.

— Я могу обезвредить предателей.

— Этим занимается испанская армия. — Полковник взял сигару из пепельницы и сделал затяжку. — А Фаланге… следовало бы сменить стиль поведения.

— Кто вы такой, чтобы указывать, что должна делать Фаланга?

— А кто такой вы, чтобы обсуждать армейские приказы?

— Я личный друг генерала Сагардия.

Полковник взглянул на него с отсутствующим видом. Еще раз затянулся сигарой и пустил дым в сторону Тарги, видимо на тот случай, если до того еще не дошел запах омерзительного табака. Алькальд Торены заявил прежним тоном:

— Я личный друг генерала Юсте.

— Это что, угроза?

— Нет, но он ваш начальник.

Тина выпрямилась на стуле. На компьютере, наслаждаясь исходящим от него теплом, элегантно развалился Доктор Живаго, с безразличным видом глядя в стену, находящуюся в нескольких сантиметрах от его мордочки; Тина опять немного позавидовала ему. Она надела очки, написала на клейком листочке «Арнау» и прилепила записку на рамку монитора. Карандашная надпись «Арнау» на желтом фоне означала: позвонить в монастырь и попросить разрешения у незнакомца с маслянистым голосом, который теперь, судя по всему, мне почти что родственник, так вот, нижайше попросить у него разрешения поговорить с сыном, который уж точно мой родственник. Он мой сын, я его родила. Сеньора, мне очень жаль, но в данный момент их нельзя беспокоить. Я только что сказала вам, что я мать, которая его родила, а теперь мне стоит каких-то немыслимых усилий добиться того, чтобы поговорить с ним по телефону и сообщить, что какая-то чилийская НПО чего-то там хочет и требует объяснений, потому что, похоже, ты должен был что-то ответить им два месяца тому назад, но так ничего и не ответил.

— Но, мама, если я… Ну хорошо, дай мне их контактный телефон.

— Как ты, Арнау, как у тебя дела? — На самом деле она звонила именно за этим.

— Хорошо, мама, все хорошо, спасибо. А вы как?

Твой отец обманывает меня с неизвестной женщиной, я должна как можно быстрее сходить к врачу, мой сын сбежал из дома, но так все в порядке, все идет как по маслу.

— Мама, ты меня слышишь? Как там вы с папой?

— Хорошо, сынок, все хорошо.

— Поцелуй его от меня.

Это невозможно, я его больше не целую; невозможно, сынок. Даже не проси меня.

— Обязательно поцелую. Так ты наконец обрел свое счастье?

Когда она наконец решилась задать этот вопрос, Арнау уже повесил трубку; похоже, он очень торопился вернуться к цветнику, за которым ухаживал, или продолжить, закатив глаза, выводить кропите, небеса, свыше, и облака да проливают правду ; ведь все это гораздо существеннее и важнее, чем поговорить с матерью. Да, похоже, я превращаюсь в угрюмую занудную тетку.

Она продолжила набирать текст с того места, где Ориол рассказывал, что в долинах Ногеры жители пребывают в постоянном страхе, поскольку с одной стороны у них маки, а с другой — регулярные войска, и они все время живут под угрозой скорой расправы, которая может случиться когда угодно и по любому поводу. Утром следующего дня, когда Валенти Тарга возвращался из Лериды, а я объяснял старшим ученикам употребление прямого дополнения, ко мне в класс явился Кассья из дома Нази, который время от времени помогал Тайо (тот не переносил, когда мальчишка целый день бил баклуши), и вручил мне конверт, совсем непохожий на те, что обычно приходили в школу. Я вскрыл его на глазах у двадцати учеников и много раз перечитал странное послание, более всего походившее на приказ: от меня требовали без промедления, не позднее чем через час после закрытия школы, прибыть в одну из гостиниц долины Кардос, где я получу дальнейшие инструкции. Меня удивило и даже показалось весьма опрометчивым использование для подобного приглашения обычной почты. Однако как есть, так есть. Я раздумывал, выполнять мне приказ или не стоит. Вдобавок ко всему это был день, когда все наше внимание было приковано к Лериде, день, когда мне было важно заниматься самыми обычными делами, чтобы никто, абсолютно никто не смог заподозрить, что именно я десять дней назад сообщил о том, что двадцать третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, в День святого Жозепа Ориола, Тарга поедет один в Лериду, дабы предстать перед гражданскими и военными властями, которые призывают его к ответу за превышение полномочий. Готов биться об заклад, что он поедет один, поскольку его будут чихвостить и свидетели ему не нужны. Это была хорошая новость, которая привела в боевую готовность людей лейтенанта Марко. К тому же после этого визита Тарга отправится на встречу со своим покровителем из армейских чинов. Не знаю, где они договорились встретиться, но это точно будет на обратном пути. И вдруг теперь они ни к селу ни к городу требуют, чтобы я явился в эту гостиницу.