Владимир Рафеенко - Долгота дней

— А смысл?! — нахмурился Василий.

— Очевидный! Россия привозит в Z гуманитарную помощь, а американцы руками укропов подрывают ее вместе с несчастными горожанами! На камеру взяли, фрагменты взрывных устройств собрали. Материал пусть не для военного трибунала, но для вечернего новостного выпуска «Лайф энд кайф» прекрасный!

— Так, а жуки тогда откуда? — нахмурился Василий Яковлевич.

— Сколько же тебе повторять можно! — захрипел Маршак. — Никто не знает, откуда! От верблюда! Мы сами в шоке!

— От сырости в «КамАЗах» завелись?!

— Слушай, — после молчания сказал Маршак, — давай поедим, а? А то ведь уже литр виски всосали. Настоящий разговор еще впереди, а меня уже на пиво тянет.

— Про жуков закончим, а потом в ресторан спустимся, — пообещал Гиркавый. — У них баранину недурно готовят.

— Василий Яковлевич, — проговорил Алексей, вскрывая следующую банку «Будвайзера», — в Z не работают физические законы. Вернее, работают не так, как мы привыкли. Сюда коня пришлешь, он виолончелью станет. Танк обернется погремушкой. Мертвец — мелодией. Православный танкист — бурятом. Ты думаешь, куда гуманитарка девается, которую мы сюда присылаем?!

— Известно куда, — хмуро сказал Василий, — вся на рынке или в местных торговых сетях.

— Только некоторая часть! — Маршак прижал руку к груди. — Уверяю тебя! Большая — по лесам разбегается!

— В виде виолончелей?!

— Нет, ну зачем ты так… — скривился Маршак. — Вот ты слышал, скажем, десантники русские потерялись…

— Я тебя ударю, Леша!

— Мамой клянусь! — прижал руки к груди Маршак. — Псковская тушенка из стратегических запасов принимает человеческую форму. Берет оружие в руки и воюет за русскую идею! И Россия тут вообще получается не при делах! — Алексей горько пожал плечами, внезапно вздохнул, уронил голову на грудь, откинулся в кресле и тоненько захрапел.

— Вот оно что! — сказал Василий и посмотрел на часы. — Умаялся, блаженный. Ну, ничего-ничего, завтра договорим. Нам спешить некуда. — Он скинул пиджак и сорочку, положил под маленькую кожаную подушку ствол, который отыскал в пальто журналиста, и плашмя упал на диван. Достал мобильник и дал Карасю отбой.

— Спать! — проговорил тихо, закрывая глаза. — Спать! Что бы ни было, спать. В Z только сны превращаются сами в себя…

В тот день Ивану париться не хотелось вовсе. Но Федька настоял. С похмелья, конечно, в парилку тянет. Особенно если с собой есть пару флаконов ледяной водочки и вчерашний холодный шашлык.

«Пятый Рим» встретил пустотой и странным долгим эхом.

— А чего это у вас народа нет? — спросил Федор, у скромной хромоножки, сидящей на кассе у входа рядом с громадным сейфом. Справа и слева от нее висели веники, на полках лежали всевозможные банные принадлежности. С видимым трудом передвигаясь от полки к полке, она выбрала им четыре прекрасных веника и кое-что по мелочам.

— К нам в основном попозже приходят, — пояснила она, приняла деньги и выдала два чека. — Проходите на второй этаж.

В раскрытые фрамуги врывался ветер. Шкафчики оказались аккуратны и вместительны. Полы идеально вымыты и отполированы ветром до блеска. В шайках, подвешенных под потолком, ожидала холодная вода. Дубовые веники пахли чистотой. В парилке встретился всего один любитель пара — хмурый атлетически сложенный мужик, судя по скупым репликам, офицер спецназа. Впрочем, у него своя баня, у вас своя, Иван Иванович.

Пар — сухой, легкий. Любые мысли выдувает моментально. И слова умирают в пару, не успев родиться. Не о чем говорить, и незачем. Говорить нужно было раньше. Сейчас нужно дышать ртом, втягивая жар, аккуратно снимать пот жестким сухим полотенцем, прикрыв глаза, слушать, как поет пар в трубах. Камней здесь нет, но и без камней чудесно. Главное в парилке — отлаженная вентиляция. Если дышать нечем, не та радость. В духоте, конечно, тоже чистота придет. Но вялая, без должного драйва.

Федька достал из рюкзака бутылку после первого захода, но ты покачал головой. Если париться, то уж делать это на совесть. Брат с бутылками прошел в каморку к банщику — жилистому лысоватому мужичку с бесстрастными коричневыми глазами.

У того нашелся, конечно, холодильник, где водка могла подождать, пока вы наберете полетность мысли.

Посидели, отдышались, пошли снова, но теперь уже с вениками. Ты закрывал глаза от наслаждения, выпаривая из себя первую, вторую, да и третью мировую. Трех жен к чертям собачьим. Да и последнюю, четвертую, вместе с ее упырями, из которых тебя отдаленно напоминали только те, что рождались в нечетные годы. Выпаривал боль, страх, ненависть. Совесть. Ее гнать труднее всего. В пару только и оживает. Но смотря, правда, в каком. Если открыть вентиль до конца, в густом обжигающем белесом тумане голос ее станет слабеть. Минут через пять она вздохнет устало, сложит крылья, опустит кривой черный клюв в шайку с ледяной водой и закроет глаза.