Владимир Рафеенко - Долгота дней

— То есть как?!

— Да вот так. Стоит Сидоров возле пивного ларька. Рядом ребята анекдоты травят. А он не понимает, как оказался в их компании. Так начинается актуализация. Парень смотрит на прекрасный мир синими глазами. Видит в своих руках бутылку водки. А вокруг знакомые пацаны жизни радуются. И он тоже начинает улыбаться. А как же я тут оказался, думает? А так же, отвечают луга и поля, в отпуск приехал.

Отпускник, думает десантура уверенно. Точно. Мне ж отпуск обещали. Он помнит что-то в общих чертах. Но эти черты туманны и расплывчаты, как лицо матери, которую Сидоров потерял в пятилетием возрасте.

Жил он с батей. С ним все детство проездил на тракторе. Батя-то крепко его любил. Не отдал в бабкин дом. Сам воспитывал. Приучал к строгим правилам общественного бытия… Вот-вот, одобрительно кивает старый тополь у пивбара. Но как же так, думает десантура, я ж был на позициях. Вот только что вроде. Как это называется?! Марьинка, Иловайск, Широкино, Счастье? Дебальцево? Как это называлось? Мы в атаку шли, кажется. Или возвращались оттуда?

Отпускник ты, Сидоров, отпускник, кричит иволга. Расслабься, выпей пива с водкой. Да, шумит старый орешник, выпей водки, парень. Все пройдет, кричат стерхи, летящие на заболоченные равнины Индии и Северного Ирана, все минет. Десантура только начинает думать о минете, как голоса приходят вновь. Не было никакой Украины. Не было. Это шепчет в кустах заяц-русак. Не было и нет. Пригрезилось тебе, парень, пригрезилось, гудят сухие осенние травы. Водка и пиво, чирикает ему в самое ухо воробей с крохотными звездами на крыльях. Сидоров кивает. Доверчиво, как ребенок, улыбается. Одним движением откручивает пробку, запрокидывает голову и пьет…

Маршак подлил в стакан Гиркавому. Налил себе. Пригубил. Закурил.

— Другой вопрос, Василий Яковлевич, если для дела нужен человек, способный многократно преодолевать, так сказать, концептуальное пространство смерти…

— Вот что за хрень ты несешь, брат? — В правом виске у Гиркавого пульсировала тихая ниточка боли. — Хочешь, чтоб я что? Поверил в эту муть? В то, что я в Москву могу попасть, только отбросив копыта?

— Так ты же и без меня это знаешь! Так ведь, Василий Яковлевич? — ласково улыбнулся Маршак, переходя на «ты». — У тебя ж за плечами один переход имеется! Ты только вытеснил его из сознания, забыл, решил не помнить об этом. И правильно. Шизофрения никого еще до добра не доводила. А сейчас ты вспомнишь, как было дело. Я тебе в вискарик таблеточку сунул. Ты не бойся, она безвредная. Вспомнить помогает. Нужно только расслабиться…

— Стоп! — Гиркавый стремительно поднялся на ноги. — Какая еще таблеточка?!

Но сказать легче, чем сделать. И Василий увидел перед собой стену внутреннего дворика бывшего здания военной прокуратуры. Бледного Карася с автоматом в руках. Услышал свои собственные слова, обращенные к нему. И короткую автоматную очередь…

Василий закрыл лицо ладонями, простоял так секунду-полторы. Медленно опустил руки, засунул их в карманы брюк, покачался с носка на пятку, разглядывая лицо Маршака, в котором читалось искреннее любопытство, смешанное, впрочем, с некоторой тревогой.

— Значит, так оказывается? — Василий сделал длинный глоток прямо из бутылки.

— Именно! — осторожно улыбнулся Маршак.

В комнате воцарилась тишина. Вдалеке слышалась работа артиллерии. Василий вспомнил со всей отчетливостью, что сам отдал приказ Карасю. Тот, конечно, ни за что бы на это не пошел, но знал характер Гиркавого. Если уж что приказано, разбейся, но сделай. А Василий, в свою очередь, не мог Карасю пересказать то, во что его накануне посвятил Первый. Попасть вовремя в Москву было архиважно. Их общее бабло могло уплыть налево, если б Василий срочно не вмешался. Верный друг Карась заплакал, но на гашетку нажал. Министр здравоохранения покачнулся, как и три месяца назад, чувствуя смертельный удар в грудь. Маршак озабоченно поддержал его под руку и помог присесть в кресло.

— И впрямь, получается, знал я все, — сказал Гиркавый. — Знал, что плохо дело. И не просто плохо, а как-то по-особенному скверно. Это ж что такое, Леша? — он жалобно развел руками. — Почему это с нами происходит? Мы же за православие, Леша, или как? Или я чего-то не понимаю?

— В некотором смысле… — замялся Маршак. — Я, конечно, атеист, потому как работа такая. Но в целом, безусловно, поддерживаю христианские идеи. Да прилепится муж к жене своей — совсем неплохо сказано. И заповеди блаженства тоже. Крестная смерть, конечно, — тяжелая вещь. Но зато у вас есть Пасха. Так ведь?