Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Не понял?! — нахмурился Гиркавый.

— Ты кто, кричат, — Маршак усмехнулся, — и тут же штык-нож в ребра. Ну какой может быть разговор, если тебя живьем на части разбирают? — Алексей тихо засмеялся. — Мише досталось еще круче. Ногу выше колена болгаркой отрезали. И только после этого он скончался.

— Зачем отрезали? — задав идиотский вопрос, Гиркавый раздосадованно прикусил губу.

— Спросите у этих идиотов! — картинно всплеснул руками Маршак. — Гарев, конечно, парень-сталь! Но все, что знал, выложил в первые же пять минут допроса, — Маршак засмеялся. — Однако в том-то и дело, что наша правда такова, что правдой выглядит в последнюю очередь. По чести сказать, как угодно она выглядит, только не правдой. Потому обычно нас с Мишей и пытают до самой смерти, — затушив одну сигаретку, Маршак тут же прикурил новую. — Это всего второй раз за все время военных действий я дожил до расстрела. Обычно умираю в камере после утреннего допроса. А что, — мечтательно добавил Маршак, — раннее утро брезжит в окне, жизнь тебя покидает, лучи солнца падают на истерзанную грудь… Ну это, конечно, если лежишь не в темном сыром подвале без окон. А бывают еще полуподвальные помещения, знаете, такие, с узкими зарешеченными окнами…

— Знаю, — сказал Гиркавый, поигрывая скулами.

— Вот там помирать лучше всего! И солнышко увидишь в последний раз перед тем, как преставиться, и воздухом свежим подышать успеешь.

— Дурака включил?! — спросил Гиркавый, прошел к бару, взял початую бутылку виски и снова уселся в свое кресло. — Думаешь, я идиот?

— Да Боже упаси! — всплеснул руками Алексей Евгеньевич. — Умнее человека отродясь не видел!

— Я горло тебе двумя пальцами сломаю, — сообщил Гиркавый, налил полный стакан виски и положил несколько кусков льда. — Так что ты понятнее разговаривай со мной, лады? Как-то, чтобы я понимал, о чем речь.

— Всегда готов, — кивнул Маршак, поправил указательным пальцем очки на переносице. — А что не так в том, что уже озвучено?

— Не пойму, — качнул головой Гиркавый, — ты реально напрашиваешься, чтобы я тебе что-нибудь повредил, или это у тебя просто стиль беседы вычурный?

— Ну, вот снова! — Алексей выглядел по-настоящему огорченным. — Конечно, не хотелось бы, чтобы вы мне что-нибудь ломали. Во-первых, это больно, что ни ломай. Уж я-то знаю. Во-вторых, если вы сломаете мне горло, наша встреча опять отложится на длительный срок. А вот это было бы весьма досадно.

— Так какого хрена ты тут втирал насчет расстрела?! — чем спокойнее старался говорить Василий, тем сильней на его горле надувались вены.

— Слушайте, Василий Яковлевич, — осторожно улыбнулся Маршак, — вижу по всему, что мы с вами действительно находимся, так сказать, в разных дискурсах. Для ясности замечу, что, кажется, вы до сих пор не посвящены в некоторые деликатные подробности нынешней военной кампании. Одна из них заключается в том, что перейти границу Z-анклава можно только приняв смерть. А между тем, ни в самой смерти, ни в переходе давно ничего тайного нет. Рабочие, так сказать, моменты.

— Да ты что, млять… — снова завелся Гиркавый. — Через российскую границу народ тучей прет! Ты мне что тут рассказываешь?!

— Минуточку! Послушайте меня, Василий! — умоляюще сложил руки на груди Маршак. — Что ж вы как ребенок, ей-богу! Умоляю, не перебивайте! Да, наши люди границу пересекают вполне обычным способом. На машинах, поездах, пешком, в танках и самоходках, в машинах боевой пехоты, в «КамАЗах», автобусах и легковых автомобилях. Но в том-то и дело, — он вкрадчиво блеснул стеклами очков, — вернуться обратно в Россию можно только приняв смерть! Об этом, как правило, слышали немногие новобранцы. Сказать искренне, почти никто. — Маршак поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате. — Им в общей массе лучше этого вовсе не знать. Правильно?! Зачем?! От многого знания много печали. Да и чисто практически — столько мороки! Только редкие арийцы, прошедшие специальную подготовку, способны сохранять память о том, что с ними происходило накануне перехода. Обычный человек, перешедший грань, боится об этом думать. Подсознательно возводит между собой старым и собой нынешним непреодолимую стену. И разбей ты преграду между двумя потоками сознания, между двумя, по сути, автономными личностями — он сразу же погибнет или сойдет с ума, что в наших условиях равноценно… — Маршак озабоченно покачал головой. — Весьма специальные усилия нужны для того, чтобы произвести в «перешедшем» правильную самоидентификацию, сличение и совпадение памяти до и после. Да-да, проблема не в смерти! Совсем не в ней. Смерти нет, сказал магистр Йода, и вот, наконец, мы можем это подтвердить вполне документально. Но дело в том, что, умерев в Z и оказавшись там, куда ты хотел попасть, в Киеве, скажем, или в Москве, ты становишься немного другим человеком. По правде говоря, — задумался Маршак, — меняешься кардинально. То есть внешне ты такой же, но внутри — будто уже и не ты. Так что для рядового десантника Сидорова, который умирает в Луганске и тут же вдруг открывает глаза в своей Вологде, Кинешме, Оренбурге или Саратове, ничего страшного не произошло. Он просто не помнит, что происходило до того.