Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Один у меня вопрос! — говоришь ты в сердцах. — На хрена я сегодня в парилку эту пошел, млять! Гребаный Федор! Гребаный «Пятый Рим»! Будь оно все неладно!

Докурить тебе не дают. Одного за другим ты видишь убитых тобой людей. Молодых и старых, всевозможных национальностей, религиозных и политических убеждений. Ты никогда не думал, что успел стольких замочить.

А вот этих молодых ребят ты собственноручно расстрелял у Южного блокпоста. Они и легли вместе, и сейчас вместе лежат. Один грузин, второй — румын по папе. Они даже повоевать не успели. Обоих расстреляли в темноте, поставив на склон холма. Внизу — Z-красотища! Лесостепь с холмами. Под склоном, уходящим отвесно вниз на добрую сотню метров, местные жители десятки лет белую глину копали. Там в темноте журчит ручей, оттуда веет тишиной и покоем. Туда и улетели два друга-украинца — один румын, второй грузин. Они не хотят говорить с тобой. Просто смотрят. В их глазах нет осуждения, но и вопроса тоже нет. Ты пытаешься что-то произнести. Мычишь. Стонешь. Тебе нужно оправдание, и ты его, конечно, находишь.

— При других обстоятельствах, — говоришь, — вы точно так же могли бы меня убить! Вы шли с оружием! Вы тоже были бойцами! И не надо так смотреть…

— Да, — отвечает тот паренек, который помладше, — мы воевали, брат. Но мы воевали на своей земле!

Что ответить на это? Может быть, скажешь, Иван Иванович, что это и твоя земля тоже? Что вы братья по крови, что духовные скрепы? Что ты их пришел освобождать от самих себя? Скажи честно, что думаешь. Объясни им, что они ничего в жизни не понимали, что не имели права жить, как хотели. И что только ты, Иван Иванович, да твой брат Федя, ну еще, может быть, ваш Прекрасный Хозяин знали, как надо жить людям на их земле. Тем более, если это и не страны вовсе. А республики бывшего СССР…

Наконец, ты оказываешься в той комнате, которой нет. Видишь нибелунгов. Они с тобой говорят на языке этой земли. И, конечно, ты не понимаешь ничего совершенно. Но дед же тебя предупредил, что так будет, потому ты сильно не расстраиваешься. Стоишь, глядя в разверстую перед ногами пульсирующую бесконечность, и готовишь себя к судьбе бобра или, на худой конец, крысы. Да, крысой тебе бы точно подошло. Работа достаточно грязная, зато простая и без сантиментов.

Однако ты думаешь тихо о том, что неплохо было бы после смерти стать болотной птицей. Летать где-нибудь неподалеку от Пскова в густых туманах низко над землей. Вдыхать горечь и сладость ее испарений. Иметь время для того, чтобы обо всем хорошенько подумать. Тебе действительно есть о чем поразмышлять. Ты хотел бы увидеть свою землю так же, как только что видел чужую. Хотел бы после коротких перелетов садиться в ночи на могильные кресты и петь погибшим солдатам протяжные долгие песни. Лететь журавлем над бездонной землей, над ее бесконечным горем, кричать протяжно и гулко, не тревожась ушедшим, не прельщаясь живущим.

Да, Иван Иванович, ты рожден быть птицей. Возможно, даже чеховской чайкой. А может быть, галкой в Царскосельском саду. Ты ведь, в сущности, неплохой человек. Честный, умный, по-своему добрый. Но теперь ты знаешь точно, что птицей тебе не быть.

— Для начала в Киев, — отчетливо слышишь ты приговор, — немного поэзии никому никогда не вредило.

— Боже мой, — спросил Маршак, глядя в суровое лицо Гиркавого, — что мы вчера пили?

— Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим, — ответил Василий, разглядывая накрапывающий за окном дождь. — Виски, апельсиновый сок, пиво, сухое вино, джин-тоник. Поднимайся, завтрак привезли.

Негромко переговариваясь, опохмелялись, закусывали, глядя через широкое окно на бульвар Пушкина.

— В общем, как ты уже догадался, — сказал Маршак, — я представляю партию противников войны. Мы знаем, как прекратить это безумие.

— В самом деле?! — саркастически усмехнулся Гиркавый. — В Киеве не знают, в Брюсселе не догадываются, а вы — пожалуйста?

— И в Киеве ориентируются, и Брюссель, если б захотел, положил бы этому конец. Другое дело, что, рассуждая об окончании войны, политические деятели подразумевают совершенно разные вещи. В этом корень всех бед. А ведь еще Ильич советовал, приступая к делу, договариваться о терминах.

— Интересно, — поднял брови Василий, — а вы что подразумеваете в таком случае?

— Прежде всего — восстановление пространственно-временного континуума, — охотно сообщил Маршак.

— Ты снова за свое? — сделал брови домиком Гиркавый.