Владимир Рафеенко - Долгота дней

Ты не успел. Тебя быстро зачеркивают жирные тирешки. Превращают сначала в кляксу, в которой маленькая фигурка становится неразличима. Потом в клубок яростных линий, расходящихся из центра в разные стороны. А уж затем, наконец-то, в надувной шарик. Подергиваясь на банных сквозняках, он улетает прочь из этого мира, из бани, из страны, из континента, на котором война. Шарик, грустный мой, бедный. Черное совершенство. Победителей ждут награды. Не сумевших убить — блаженство.

Лиза пальцем протирает окошко в запотевшем зеркале. Кто-то темный смотрит на нее оттуда. Гредис оживляется, видя в проеме двери Вересаева. Трезвый, с утра тот молчалив, стеснителен. Господь им на вторничный обед послал бутерброды, помидоры, вареную курицу и поллитровку. Химик, сидя, ставит стопы ног в пятую позицию. В ней можно стоять, но как он ухитряется в ней сидеть, неясно. Ноги и руки у него мускулистые, волосатые. Поначалу только улыбается и молчит. По сложившейся традиции, в первые минуты вторничного обеда Сократ выпивает с Колей, а беседует с Лизой.

— Куда ведут эти указатели, детка? — Гредис мягко улыбается водке, серебрящейся в стаканчиках, как доброму товарищу. — Может быть, в СССР, страну счастья и хунвейбинов, как думаешь?! — Он смеется. Из уголка его рта торчит зеленая луковая стрелка. На морщинистом подбородке — хлебные крошки.

Лиза поднимает брови и скептически глядит на Сократа. На выходе из зала на стены, шкафы и даже на пол наклеены ярко-алые стрелки. Они ведут налево, потом прямо, вниз по дуге на пол-этажа, снова вверх и снова направо. Но девушка знает, что СССР здесь ни при чем.

В альбоме появляется громадная арка, увитая плющом. По обеим сторонам — древнегреческие статуи в папахах со звездами, мумий-тролль Ленина. Кремль, ракеты, тюрьмы, березки, погосты. Вечный Властелин, он же Прекрасный Хозяин, по случаю выходного банного дня одет в белый плащ и панталоны. Снимает шляпу, кланяется и, смеясь, показывает почтенной публике длиннейший фак. Пакостник Пьеро. Пьеро-полковник. Клоун, в сущности, но фигура страшная. Никто не знает, где он, какой и, главное, сколько их.

— Один из бывших хозяев бани, — говорит между тем Сократ, — затеял этот ремонт года за два до войны. Раньше в большую парилку клиенты шли через старый помывочный зал. Рабочие разобрали старую кладку, отыскали колодец и нижние галереи. Первое время хозяин думал, что справится. Я читал его записи, мне Илья оставил. Чудак думал, мол, две недели — и все будет в ажуре. Но ремонт стал. После пропажи трех человек рабочие сбежали. Новая бригада проработала не дольше месяца. Оно и понятно. После первого же инсайда поседели. Убрались восвояси, даже не требуя расчета.

Когда это хозяйство досталось Корневу, он священника приглашал, чтобы колодец освятить. Только это не помогло. Батюшка только кадить начал, а тут, понимаешь, нибелунги нарисовались. Правда, святой отец попался храброго десятка. До конца дело довел. Может, думал, что ему они кажутся? Но нибелунги тоже молодцы, достояли до самого конца, а потом и говорят ему так вежливо, мол, спасибо тебе, Христов служитель. Óдин доволен, Шубин шлет поклоны, каждый конус сходит в Хронос. Не желаете ли, пан-отец, на экскурсию в лабиринты?

— Представляю, — посмеивается Коля. — Но ты это уже раз пять рассказывал…

— Ладно, — покладисто вздыхает Сократ, — пускай. — Он наливает себе и массажисту. — А ты, Вересаев, сегодня похож на татаро-монгола, отдыхающего после битвы с русскими князьями!

— Чего? — Вересаев поднимает редкие бровки и нерешительно улыбается. — Не городи ерунды! Я — фельдшер банного народа, массажист по призванию, по национальности — химик, по складу ума — прозаик.

— Химик, говоришь?! — Гредис усмехнулся. — Ты темник, позлащенный солнечным светом, готовый в любой момент танцевать «Весну священную» и жрать водку!

Коля смотрит беззаботно. Он привык к темным сентенциям профессора. Они ему, пожалуй, даже нравятся. Сократ выпивает, усмехается Лизе.

— Так вот, старый помывочный зал уже несколько лет закрыт для посетителей. Потому и понадобились стрелки. Ну, чтобы клиенты наши новые не плутали в трех соснах. Понимаешь, детка?

Лиза столько всего понимает и это ее так напрягает, что она тут же становится лет на десять младше, подскакивает на месте и бежит точно по стрелкам. Одна дверь. Вторая. Поворот. Третья стрелка. Ступеньки вниз. Распахивает дверь в парилку. Сквозь клубы пара видит с огромной высоты марево зимней степи, блок-посты, танки, боевые машины пехоты, артиллерийские орудия, минометы, смешные фигурки вооруженных людей, поблескивающие облаками озера, наполненные синей и черной водой, обледеневшие деревья. Захлопывает дверь и быстро возвращается назад, чтобы увидеть в проеме двери гладкое и размягченное водкой лицо Сократа Ивановича.